— Один из пациентов, Митрохин, с утра свой стакан вымыть не удосужился. Я этот стакан с остатками питья у него изъял и сейчас отправлю на криминалистическую экспертизу. Вот пусть учёные люди разберутся, что вы там намешали. Может, обычное снотворное. А может, что посерьёзнее, чего в больничных запасах не водится.
Петренко с Васильевым повели Бутылкина к выходу. У двери тот обернулся и, с ненавистью глядя на Морохина, выкрикнул:
— Всё равно ничего не докажешь… сатрап!
— Не болтай тут, — прикрикнул Петренко, толкая Бутылкина в спину. — Ещё на допросах наговоришься.
В палате мы остались одни. Морохин сел на кровать и достал портсигар. Сев рядом, я дружески положил руку на плечо.
— Браво, Дмитрий Петрович! Прямых улик пока нет, но цепочка косвенных доказательств убедительная. И реакция Бутылкина подозрительна. Как вы насчёт него догадались-то?
— Догадка не сложная, говорю без всякого кокетства… Убийца всё сделал без сучка без задоринки. Как это у него так гладко получилось? Ясно же, что в больнице был надёжный сообщник, и солидный притом, скорее всего, не санитар какой-нибудь, не медсестра. Ну, а кем является этот сообщник, я понял из опроса соседей Кускова.
— И как вы собираетесь выводить его на чистую воду?
Затушив папиросу о подошву ботинка, Морохин метко швырнул окурок в окно.
— Для начала надеюсь на результат экспертизы. Подозреваю, что Бутылкин опоил пациентов каким-то сильным наркотическим снадобьем, какого в больничных запасах нет. На это указывает утреннее состояние больных. Если так — вот вам прямая улика… Впрочем, есть и другие способы добиться искренности. — Взглянув на меня, уточнил: — Логика и психология, Кирилл Сергеевич, ничего более. Физических методов воздействия не практикую.
«Слава богу», — подумал я. Морохин был мне по душе и не хотелось бы думать, что на допросах он распускает руки. Вслух спросил:
— Он, кстати, на пороге сгоряча сатрапом вас обозвал. Ничего не напоминает?
— Как же, напоминает, — ответил Морохин, не задумываясь. — По отношению к представителям власти — любимое словечко наших карбонариев-революционеров независимо от партийной принадлежности.
— Оно самое. Как полагаете, случайно вырвалось?
— Вырвалось, может, и случайно. А вот что в лексиконе нашего эскулапа есть такой термин, само по себе любопытно. Уж очень слово специфическое. Мирные обыватели таким не пользуются.
Морохин был совершенно прав. В голове заклубились какие-то невнятные мысли, образы, ассоциации… Я ещё не мог их сформулировать, но возникло смутное ощущение (всего лишь ощущение!), что, взяв врача, мы неожиданно коснулись некой силы. Той самой, которая опасалась Себрякова и погубила его.
— Сам ли по себе действовал Бутылкин или кто-то ему приказал? — подумал я вслух.
Усмехнувшись, Морохин остро взглянул на меня.
— Поздравляю, Кирилл Сергеевич. Мы, кажется, сработались и мыслим в одном направлении, — произнёс он. — Представьте себе, я тоже об этом подумал. Будем выяснять на допросах.
Ну и славно… Резко меняя тему разговора, я сообщил:
— Пока суд да дело, я ещё вам не сообщил, что по линии моей службы пришли сведения из Англии.
— Из Англии? — удивлённо переспросил Морохин.
Совсем ему голову Бутылкин заморочил…
— Ну да. Мы ведь говорили, что за три недели до убийства Себряков туда ездил с неизвестной целью.
— Точно! Что-то я забегался… Так удалось выяснить, что он там делал?
— Удалось, Дмитрий Петрович. Себряков встречался с живущей в Лондоне госпожой Эттвуд.
И опять, чёрт бы меня побрал… О том, что Себряков ездил в Англию для встречи с этой дамой, я знал давно. Однако вышестоящие инструкции, полученные перед командированием в полицию, вязали меня по рукам и ногам. О полной откровенности с Морохиным не было и речи. Информацию приходилось дозировать. И потому уже имеющиеся сведения я выдал за только что полученную новость.
— Госпожа Эттвуд, — задумчиво повторил Морохин, словно пробуя фамилию на вкус. — А она кто?
— Вообще-то она вдова известного лондонского адвоката. Но дело не в этом.
— А в чём?
— Госпожа Эттвуд — праправнучка графа Петра Алексеевича фон дер Палена.
Вот тут Морохин откровенно удивился.
— Позвольте! Не тот ли это Пален…
— Он самый, Дмитрий Петрович. В начале прошлого века — столичный градоначальник и организатор заговора против императора Павла Первого.
Кирилл Ульянов
Дверь открыла ядрёная девица с толстой косой и румянцем во всю щёку.
— Чего надо? — спросила густым голосом, почти басом.
— К Дарье Степановне. Договаривались о встрече, — лаконично ответил я.
Отойдя на шаг, девица заголосила:
— Дарья Степановна! Тут вот к вам мужчины! Двое! Договаривались, мол!
Из глубин квартиры, страдальчески морщась, выплыла вдова профессора Себрякова.
— Ну, что ты орёшь на весь дом? (Это прислуге.) Добрый день, господа, проходите, пожалуйста. (Это уже нам.)
Следуя за хозяйкой, мы с Морохиным прошли в гостиную. По пути я оглядывался. Везде царил порядок, и ничто не напоминало о недавней трагедии.
