— Постойте, — сказал я, хмурясь, — да почему же любовник? Она их что, в постели застала?
— Чего не было, того не было. Паша честная и ничего не выдумывает. Но дважды случайно видела, как Дарья Степановна с профессором целуются. Ещё при жизни Себрякова, между прочим. И поцелуи, по её словам, были совсем не дружеские.
— И ничего хозяину не сказала?
— Хотела, говорит, но духу не хватило. Дело щекотливое, семейное… Пусть сами разбираются.
С минуту мы молча тряслись на подушках экипажа, обдумывая неожиданные новости.
— Версию Паши предлагаю принять к сведению и двигаться дальше, — сказал я наконец. — Любовные отношения между вдовой и другом семьи сами по себе интересны, однако к нашему делу, навскидку, отношения не имеют.
— Пожалуй, — согласился Морохин, пожимая плечами. — Я тоже не вижу связи. По крайней мере, пока.
— Ещё что-нибудь Паша вам рассказала?
— Да она много чего рассказала… Например, Себряков в последнее время стал очень раздражительным, чего за ним отродясь не замечалось. Недели полторы назад Паша начала протирать книжные полки в кабинете профессора, так тот на неё ногами затопал. Плохо, мол, протираешь, после тебя в шкафах сплошная пыль. А у меня там самое дорогое — книги. Сам буду убирать. И велел больше к тем шкафам не подходить… Паша говорит, что от обиды аж разревелась. Я, мол, даже время от времени генеральную уборку на полках делала, каждую книгу протирала, хоть их в шкафах сотни…
— М-да, на её месте я бы тоже разревелся… О чём говорит такое поведение Себрякова?
Морохин прищурился.
— Похоже, незадолго до смерти он что-то предчувствовал, чего-то опасался. Возможно, не исключал нападения… Занервничаешь тут.
— Согласен, — сказал я. И, вспомнив красивое глупое лицо вдовы, добавил: — К тому же, судя по всему, серьёзные поводы для раздражения давала семейная жизнь.
— Похоже на то… Ну, вот как? Профессор, светило, умнейший человек — и женился на пустой бабёнке. Это ж мазохизм какой-то!
Удивление Морохина было по-детски искренним, и я с трудом удержался от смеха.
— Эх, Дмитрий Петрович, любовь зла, — сказал назидательно.
— Вот поэтому и не женюсь, — невпопад буркнул Морохин и замолчал.
За разговорами приехали в отделение. Выскочив из экипажа, Морохин быстро поднялся по ступенькам и предложил не отставать — дел ожидалось много.
Однако знай он, какой сюрприз его ждёт в отделении, вряд ли бы так торопился…
Евгений Зароков, профессор истории, 52 года
Через несколько дней после похорон я получил записку от Дарьи. Прелестница сообщала, что завтра её посетят полицейские следователи, занимающиеся делом Себрякова. Дарья просила, чтобы для моральной поддержки и в качестве друга семьи я присутствовал при разговоре, поскольку нервы её расстроены, одолевает слабость, терзает бессонница, пропал аппетит, прислуга Паша дура дурой… И так далее и тому подобное.
В этой записке была вся Дарья — неумная, капризная, живущая в полной иллюзии, что все вокруг должны ей сочувствовать и заниматься её делами. Но пусть. Достоинства мадам Себряковой лежали совсем в иной плоскости. И, откровенно говоря, я соскучился. Все последние дни нам, естественно, было не до свиданий.
Я ответил также запиской, что буду. А про себя отметил, что смертью Викентия занялась полиция. Хотя могло ли быть иначе? Умер он, естественно, от инфаркта. Но в квартире-то разгром и рядом нашли труп швейцара. Демон угрозами заставил его подать голос, чтобы Викентий открыл дверь, после чего прикончил. (А что ещё с ним было делать?) Так что обстоятельства с любой точки зрения криминальные, и без полиции тут не обойдётся.
А вот разговор со следователями мне не понравился. Они настойчиво пытались выяснить, все ли рукописи и документы Викентия на месте, не пропало ли чего. Особый интерес проявили к его предсмертной поездке в Англию. Другими словами, полицейские сунули нос туда, где их нос в высшей степени нежелателен.
…Да! Провожая в последний путь Викентия, я чуть ли единственный из всех выступавших на панихиде говорил искренне. При жизни ему слишком завидовали, чтобы сейчас, на похоронах, скорбеть от сердца. Положено скорбеть — вот и скорбели. И только.
Другое дело я. Двумя курсами старше, Викентий ещё с университета был для меня и другом, и примером для подражания. Я тоже мог бы завидовать его острому уму и яркому таланту историка. К тому же со временем открылось ещё одно дарование: обладая хорошим пером, Викентий умел облечь плоды своих исследований в увлекательную форму. Но, к счастью, я сам достаточно талантлив и благополучен, чтобы ревновать к чужим успехам.
В общем, к сорока годам, став самым молодым профессором университета, Себряков нажил кучу завистников и лишь одного друга в моём лице. Со временем число злопыхателей росло, а друзей, увы, не прибавлялось.
В тот вечер, полторы недели назад, я тоже пришёл к нему как друг. И хотя у визита была совершенно особая цель, говорить с Викентием я хотел именно по-дружески, надеясь, что мы найдём общий язык.
