Величайший поэт-суфий всех времен был интересен Джелялю не благодаря своим стихам, написанным в тринадцатом веке в Конье[134] на фарси, или выжимкам из этих стихов, тем затертым строчкам, которыми в школе на уроках этики иллюстрируют человеческие добродетели. Ритуальные танцы босых дервишей-мевлеви в белых одеждах, столь любимые туристами и издателями почтовых открыток, занимали его так же мало, как «перлы мудрости Руми», красующиеся на первых страницах сотен книг посредственных писателей. И сам Мевляна, к сочинениям которого за семь столетий написали десятки тысяч томов комментариев, и тарикат мевлеви, начавший стремительно расти после его смерти, занимали Джеляля лишь постольку, поскольку, будучи предметом всеобщего интереса, могли стать замечательной темой для статьи. А более всего его интриговали «чувственные и мистические» связи между Мевляной и некоторыми мужчинами в определенные периоды жизни поэта, нашедшие отражение и в его стихах, загадки, окружающие эти связи, и их исход.
Будучи проповедником в медресе (этот пост он унаследовал от отца), Мевляна пользовался почтением и любовью не только своих мюридов, но и всех жителей Коньи. Дожив до сорока пяти лет, он подпал под влияние бродячего дервиша по имени Шамс Тебризи, ни в чем с ним не схожего: ни в познаниях, ни в убеждениях, ни во взглядах на жизнь. Джелялю такой поворот событий представлялся удивительным и необъяснимым. Доказательством тому служили, в частности, бесчисленные «толкования», авторы которых семь столетий пытались дать рациональную интерпретацию происшедшему. После того как Шамс исчез или был убит, Мевляна, несмотря на протесты мюридов, приблизил к себе совершенно невежественного и ничем не примечательного золотых дел мастера. По мнению Джеляля, это говорило не о том, что Шамс из Тебриза, как все стараются доказать, обладал какой-то глубочайшей суфийской мудростью, – это был знак, указывающий на душевное состояние и сексуальные предпочтения самого Мевляны. Тем более что после смерти второго избранника новым «другом» Мевляны стал человек еще более заурядный и бесталанный.
Разъяснить эти загадочные отношения пытались не одну сотню лет: искали виновных, наделяли «избранников» невероятными, сверхъестественными добродетелями, даже возводили их родословную к Мухаммеду и Али. Джеляль полагал, что продолжать эти попытки нет никакого смысла: они лишь мешают разглядеть одну любопытную и очень важную особенность Мевляны, которая отразилась в его произведениях. Об этой особенности Джеляль написал в воскресной статье, которая вышла в день памяти Мевляны, когда поэта чествуют в Конье. В детстве эта статья, как и все статьи на религиозные темы, показалась Галипу скучной, он и запомнил-то ее лишь потому, что в тот же год вышла серия марок с Мевляной (розовые стоили пятнадцать курушей, голубые – тридцать, а самые редкие, розовые – шестьдесят). Перечитывая ее сейчас, двадцать пять лет спустя, Галип снова почувствовал, как меняется что-то в окружающих его вещах.
Джеляль не оспаривал мнения толкователей, тысячи раз описывавших в своих книгах встречу Мевляны и Шамса Тебризи в Конье и утверждавших, что они сразу же произвели друг на друга сильнейшее впечатление. Однако, по его мнению, это произошло не потому, что после знаменитой беседы, которая началась с вопроса, заданного Шамсом Тебризи, Мевляна будто бы понял, что его собеседник – ученый человек. Их разговор был самой заурядной иллюстрацией к «притче о смирении» – в любой книге о суфизме, даже самой простенькой, таких полным-полно. Если Мевляна был таким ученым человеком, как говорят, подобный разговор не произвел бы на него впечатления. Но он мог бы сделать вид, что произвел.
Именно это и случилось. Мевляна повел себя так, будто обнаружил в Шамсе глубокую личность, удивительной силы дух. Истина же, по мнению Джеляля, заключалась в том, что в тот дождливый день сорокапятилетний Мевляна на самом деле нуждался во встрече с таким человеком – с кем-то, в ком он смог бы увидеть самого себя. Повстречавшись с Шамсом, он убедил себя, что перед ним тот, кого он ищет, – а уж убедить Шамса в том, что тот достиг немыслимых высот духа, разумеется, и вовсе не составило труда. Сразу же после этой встречи, состоявшейся 23 октября 1244 года, Мевляна и Шамс затворились в келье медресе и провели там полгода, никуда не выходя. Чем они там занимались эти шесть месяцев, о чем говорили? Чтобы еще больше не разозлить благочестивых читателей, Джеляль весьма осторожно, вскользь касается этого «мирского» вопроса, который сами мевлеви затрагивают крайне редко, и переходит к главной теме статьи.
