Если и это, дорогие читатели, не помогает мне уснуть, я представляю себе человека, который тревожными шагами мерит безлюдный ночной перрон, поджидая поезд, который все никак не идет, и, когда придумываю, куда он собрался ехать, понимаю, что человек этот – я. Думаю о смельчаках, семьсот лет назад пробиравшихся подземным ходом в захваченный латинянами Константинополь, чтобы отворить ворота в Силиврикапы для греческой армии. Пытаюсь вообразить изумление человека, обнаружившего скрытый в вещах второй смысл, размышляю о втором мире, таящемся внутри нашего, и представляю себя в этом мире – как пьянили бы меня его новые смыслы, постепенно открывающиеся во всем сущем! Мысленно рисую веселую растерянность человека, потерявшего память. Выстраиваю картину того, как остался один в заброшенном и совершенно мне незнакомом городе-призраке, где когда-то жили миллионы людей, а теперь его кварталы, проспекты, мечети, мосты и пароходы совершенно пусты, и я, шагая по призрачным пустым площадям, со слезами на глазах вспоминаю свое прошлое и свой город – и шаг за шагом приближаюсь к своему кварталу, своему дому, к своей постели, в которой пытаюсь заснуть. Ставлю себя на место Франсуа Шампольона, который встает среди ночи, чтобы расшифровать иероглифы Розеттского камня, блуждает, словно лунатик, по темным коридорам и тупикам своей памяти, где его ждут утраченные воспоминания. А вот я уже султан Мурат IV – ночью, переодевшись простолюдином, я выхожу из дворца, чтобы проверить, строго ли соблюдается объявленный мной запрет на винопитие; в сопровождении стражников (тоже переодетых) я чувствую себя в безопасности и спокойно захожу в мечети, в редкие лавки, открытые в такой поздний час, в приюты для прокаженных, спрятанные в укромных закоулках, и с интересом наблюдаю за жизнью моих сонных подданных.
Затем я становлюсь подмастерьем одеяльщика из девятнадцатого века, в полночь хожу от двери к двери и шепотом сообщаю ремесленникам первый и последний слог тайного слова, чтобы они были готовы к одному из последних в истории янычарских бунтов. А иногда я бываю учеником медресе, которому поручено пробудить от многолетнего сна и безмолвия последователей запрещенного тариката.
А если, дорогие читатели, мне и после этого не удается уснуть, я превращаюсь в несчастного влюбленного, который бродит по городу от двери к двери и в каждом притоне, где курят опиум, за каждым столом, где рассказывают истории, в каждом доме, где поют песни, надеется напасть на следы своего прошлого, воспоминаний и пропавшей любимой. И коль скоро после долгих странствий вдоль размытых границ сна утомленная память и обессиленное воображение все еще не отказывают мне, то в конце концов я захожу в первое попавшееся на пути знакомое место, домой к приятелю или в пустую квартиру родственника, осматриваю все комнаты, будто уголки моей памяти, в которых я давно не бывал, а в самой дальней из них задуваю свечу, ложусь в постель и засыпаю среди странных, чужих мне предметов.
Сколько еще искать мне тебя, бродя от дома к дому, от двери к двери?
Сколько еще искать мне тебя на всех улицах и перекрестках?
Когда Галип очнулся от долгого сна, люстра на потолке, повешенная сюда сорок лет назад, горела желтоватым, как старая бумага, светом. Не снимая пижамы Джеляля, Галип прошел по квартире, погасил везде лампы, а затем подобрал положенный под дверь свежий номер «Миллийет» и сел читать его за письменный стол Джеляля. Наткнувшись в его колонке на опечатку, которую заметил еще в субботу, когда был в редакции (вместо «трудно ли вам быть самим собой» было написано «трудно ли нам быть самим собой»), Галип машинально выдвинул ящик, достал зеленую шариковую ручку и начал править статью. Когда он покончил с этим делом, ему пришло в голову, что и Джеляль наверняка каждое утро сидел за этим столом в этой же самой голубой пижаме в полоску и этой же самой ручкой правил статьи.
Теперь он верил, что все будет хорошо. С удовольствием предвкушая завтрак, как и положено человеку, который хорошо выспался и уверенно вступает в новый трудный день, он совершенно точно был самим собой и не чувствовал необходимости быть кем-то другим.
Сварив кофе, Галип водрузил на письменный стол несколько коробок с вырезками и письмами, которые накануне достал из шкафа в коридоре. Он нисколько не сомневался, что если будет читать внимательно, то в конце концов найдет искомое.
