Быстро холодало. Небо все чаще затягивало низкими тучами, — не раз приходилось майя искать под защитой скал убежища от мелкого осеннего дождя, — а по речным потокам корабликами плыли желтые и алые листья. Зябко кутаясь в отяжелевший от влаги плащ, майя размышлял. Слово, которое употребил иртха — гхорт, кажется, — не было, насколько он сумел уловить, однозначным, и означать могло как просто «горы», так и «обиталище в горах», причем какое-то необычное обиталище — не дом, не пещера… ладно, доберемся — поглядим.
Добрался.
Вот он — Ах'гхорт. Высокий Дом.
Нельзя сказать, что чертоги эти потрясли его — в Валиноре он видел не менее величественное и, быть может, не менее прекрасное. Они просто были другими. Не чужими, не чуждыми, но — непохожими. Майя не торопился войти — стоял, запрокинув голову, любуясь стройными башнями, легкими галереями, кружевными мостами, впитывая тепло живого камня. Наконец, вздохнув тихо, пошел вперед — в груди что-то билось и замирало в тревожном и светлом предчувствии обретения — и с порога шагнул в поющую звездную ночь.
Невольно стараясь ступать тише, майя пошел вперед, завороженно разглядывая светильники из темного металла и резного камня, осторожно касаясь прохладных стен, — и потому только в последний миг, почти миновав, заметил темную фигуру под высокой стрельчатой аркой: кажется, сперва просто принял ее за статую.
— Ортхэннэр!
Фаэрни вышел на свет.
— Ты — Суула, — сказал коротко, уверенно. — Он говорил о тебе.
Майя кивнул, улыбаясь — но улыбка застыла на его лице, когда он пригляделся.
Он помнил Артано. Ортхэннэр был другим. Совсем. И не в черных одеждах было дело, не в лице, ставшем жестче и взрослее.
Глаза.
Глаза Ортхэннэра были ледяными. Обжигающе-холодными.
— Идем. Он ждет тебя, — тихо сказал Ортхэннэр.
…Он еще успел увидеть зиму — холодный невесомый пух, одевающий землю, и ломкую черноту ветвей; он еще успел узнать Смертных-фааэй — первых учеников Крылатого; он еще успел побывать в кланах-иранна… Но что-то не давало покоя, и однажды он решился сказать.
— Тано, — не поднимая глаз, говорил Суула. — Я хочу посмотреть… хочу пойти туда, где они жили. Позволь.
Они не смотрели друг на друга.
— Иди, — тяжело вымолвил Вала.
…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — цветущие вишни, тонкие нити ветвей, усыпанных чуть розоватыми цветами: запах весеннего дождя. Они росли около дома, почти над самым обрывом, ипрозрачные лепестки падали в темный омут, как в чашу с густым терновым вином… Лаан Гэлломэ — горьковатое и терпкое вишневое вино, что пьют из высоких серебряных кубков при первых вечерних звездах в час светлой печали, во время цветения вишен; Гэлломэ -
…ахэнэ и черные маки.
Ударом — взгляд огромных черных глаз:, безумное темное пламя — безмолвный крик в сухих колодцах зрачков; кровью — капли вишневого вина из лунного кубка, рвутся струны в огне, рвутся с сухим шелестом мертвые черные бабочки сгоревших листов -
… Как вы можете! Это же — книги!..
Этого не было в Замысле. Это не должно существовать — неизменность ледяного кристалла, равнодушное величие лавины, как тростинки ломающей сосны.
… Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь… Разве мы причинили вам зло ?..
— Остановитесь! — срывая голос, кричал майя в бесстрастные лица Сотворенных, не понимая, что нельзя остановить то, что было века назад. — Я умоляю — остановитесь!.. Как вы можете…
Вы не можете… вы не посмеете! Это же Дети! Они никому не делали зла — смотрите сами…
Мы видели, — с горных высот.
— Смотрите, — хрипел он, захлебываясь горьким морозным туманом, — своими… глазами…
…Гэллаин, радость моя, звездочка… что я наделал, почему не сказал тебе уйти?.. Ведь ты бы защитил ее, Учитель, да?..
— За что, — без голоса, — не надо… Это же Дети… Дети…
— За что?!..
…сухие стебли под снегом: осока и вереск -
