И Лютиэнь начала танец — медленный колдовской танец, рождающий музыку, подобную звону ручья или шелесту травы. Сознавала ли она сама, что поет? Этой песни она не могла ни слышать, ни знать — и все же слышала: в шорохе крыльев птицы, в неслышных мелодиях звезд, в шелесте ветра, в шепоте осеннего дождя. Человек поет так, лишь когда он один и нет дела до того, что подумают о его песне другие. И казалось Лютиэнь — она одна, и вставали вокруг тысячелетние деревья, и низко-низко висели прозрачные капли звезд, отражавшиеся в глубоких темных водах колдовского озера мерцающими водяными лилиями — как в тот, первый день, когда словно от долгого сна пробудилось ее сердце, и было радостно и больно, потому что знала — недолог век их любви…
И замер Берен — словно завороженный, слушал он голос возлюбленной, песню, что струилась перед глазами как светлый печальный сон. Безмолвным изваянием застыл на троне Властелин Тьмы, а Лютиэнь танцевала, кружилась в медленном колдовском танце Луны —
…У Песни было лицо. Тонкое, юное и прекрасное лицо, бледное до ломкой льдистой прозрачности, и бездонные печальные глаза, в которых тогда, тысячи лет назад, он не смог — не посмел читать.
Она смотрела на него. Смотрела — и не отводила взгляда.
…
У Песни были узкие руки целительницы, и пальцы Ее были — звон тонких замерзших ветвей, и ладони Ее были — хрупкая, нежно просвечивающая морская раковина, чаша, наполненная до краев хрустальной родниковой водой, и чашу эту Она протягивала ему, как благословенный дар.
Поднявшись с трона, словно очарованный Луной, Изначальный шагнул навстречу Песни, беззвучно прошептав Ее имя, — и соскользнул в сон, и милосердная Тьма без мыслей, без сновидений прохладным покровом укрыла его…
… — Он приказал пропустить их? Он
Стремительно Гортхауэр ворвался в уже опустевший зал, на миг застыл, увидев распростертого на полу в какой-то мучительно неудобной, беспомощной позе — своего Учителя, и безумная мысль обожгла фаэрни: мертв?!. Он рванулся к Мелькору, упал на колени, приподнял его:
Медленно расплывается багровое пятно на черных одеждах.
Гортхауэр разорвал одежду на груди Учителя — и замер от ужаса.
Он не сразу понял, что не теперь были нанесены эти раны. Он стискивал зубы, пытаясь подавить бьющую его дрожь.
Перед глазами — огненная пелена. Фаэрни опустил веки. Он медленно вел рукой над раной, не касаясь ее, но ладонь жгло так, словно положил руку на раскаленные угли.
Открыл глаза.
Смог только — остановить кровь.
Голубоватый просвечивающий лед, глубокие трещины во льду — черные. Бесконечно дорогое лицо, единственное — как позвать, как вернуть?..
— Тано… им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи… — без голоса, как заклятье, как молитва, слова теряют смысл, рассыпаются шорохом невесомых осколков — не умирай, не уходи, не покидай меня, — и отчаянным криком: —
Мелькор открыл глаза. Рывком поднялся; встал, опираясь на плечо фаэрни.
— Учитель… — голос не повиновался Гортхауэру.
— Халлэ, тъирни. Большего сделать нельзя.
— Тано…
— Эти камни — Судьба… у них — свой путь. Я не знал… и Феанаро — он не знал тоже, что сотворил — проклятие своему роду… не я проклял — я не мог — ведь Дети… Понял поздно. Думал, останутся у меня — совладаю с этой силой… не вышло. Предопределение. Воля… Единого. Судьба…
Ровный голос, всегда пугавший Гортхауэра, и странный, в себя обращенный взгляд; фаэрни смотрел на Мелькора снизу вверх в беспомощном ужасе.
— Тано!.. — вскрикнул отчаянно: показалось — Учитель бредит. Тот, кажется, не услышал.
— Постой… но она — ведь она была здесь? — растерянно, с непонятной надеждой.
— Да, да — была! Лютиэнь Дориатская, и с ней — Смертный, Берен!
— Нет… я не то… конечно, этого не может быть — ведь тысячи лет…
— Да что с тобой, Тано?! Что они с тобой сделали?
Фаэрни затравленно огляделся. Его взгляд остановился на короне, глаза расширились.
— Так это, — потрясение, — из-за камешка? Из-за кусочка эльфийского стекла? Все это?..
