Он видел себя — воином, и различал за отстраненной холодностью, угадывал за сталью взгляда — того же восторженного изумленного мальчишку, каким был когда-то. Он узнавал бесконечные часы ожидания, складывавшиеся в годы; он стремительно оборачивался к бесшумно раскрывающимся тяжелым дверям: кто? вестник? от тебя? или — ты сам, таирни?.. И гасла радость, сменяясь горечью разочарования — нет. Снова — нет. Словно протянул руку, ища опоры, а под ладонью — только пустота. Краткие встречи, спокойное равенство двух воинов, а если б можно было — не отпустил бы, не отпустил бы никуда, чтобы — был рядом, чтобы — не расставаться…
Фаэрни-эме.
Таирни-эме.
И — впервые — он осознал, как бездумно жесток был все эти годы. Не хватало времени. Не находилось слов. Как будто важны они были — какие-то правильные слова, когда нужно было просто — слово… Бессмысленно, глупо, по-детски безжалостно. Ему впервые в жизни захотелось заплакать, захотелось крикнуть — я понял, прости меня!..
…Он лежал навзничь — беспомощный, словно выброшенный на берег штормовой волной, все еще сжимая тонкие израненные пальцы Тано — растерянный, потрясенный, впервые осознавший бесконечную — всепрощающую, всепонимающую любовь и нежность, которой никогда не смел даже угадывать в нем.
— Тано… — одним судорожным вздохом.
На мгновение светлые глаза Мелькора заволоклись агатовой дымкой, он пошатнулся — фаэрни даже не успел испугаться: распахнулись двери -
— Айанто!..
Изначальный обернулся на голос:
— Не моя… — хрипло. — Кровь… не моя. Что со мной может случиться…
Поднялся:
— Воды. Одежду. Чистого полотна. Ко мне. Не надо, — увидев, что один из воинов шагнул вперед, — я… сам.
Поднял фаэрни и на руках — медленно, тяжело прихрамывая, понес его из зала.
— Тано…
— Не говори ничего, — влажное полотно касается лица, — молчи.
— Тано… крепость…
— Я мог потерять тебя, — очень тихо, почти безо всякого выражения — тот же голос-шорох.
Гортхауэр умолк — только смотрел широко распахнутыми глазами в беспомощном и потрясенном изумлении — поняв это, недосказанное:
— Куда же я уйду от тебя, — уголком губ грустно улыбнулся Изначальный. — Выпей вот это. Не бойся. Тебе нужно отдохнуть, это заменит сон. А я буду рядом.
«…Каким же я был глупцом, Тано… думал, что я — один из тысяч, а каждый из нас для тебя — единственный… Прости меня… разве я знал, разве я понимал, как тебе нужно это — мэллтъе-тэи, Тано… а я не смел сказать… Я так боялся потерять тебя, так боялся причинить тебе боль — снова… разве я понимал, чем для тебя были эти семь лет ожидания, Тано… разве я понимал…»
Он смотрел в лицо склонившегося над ним Учителя счастливыми и виноватыми глазами, не замечая на родном этом лице ни крови, ни ран; смотрел, пока не начали тяжелеть веки — и травы ветра поднимались вокруг, он слушал их серебристый лунный шепот — и пел тростник, горькие травы принимали его, прорастали сквозь него, и сердце его билось в ладонях весеннего ветра…
Изначальный еще несколько мгновений вглядывался в спокойное лицо Ученика — и вдруг бессильно сполз на пол, так и не выпустив руки фаэрни.
…Тано почти не разговаривал с ним; иногда заходил в комнату, останавливался в дверях и просто смотрел — не понять было, что думает. Молчали оба. Говорить Гортхауэру было уже не больно, рана не беспокоила вовсе — просто он не знал, что сказать. А стоило на мгновение отвести взгляд или смежить веки — Тано исчезал. Бесшумно, без шороха даже: был — и нет.
Только один раз Учитель заговорил с ним:
— …Если бы ты знал, как мне не хватает вас обоих…
— Обоих? — недоуменно поднял брови Гортхауэр.
— Тебя… И твоего брата.
— Что? — Гортхауэр задохнулся. — Что?! Что я тебе сделал, зачем ты так позоришь меня?
Изначальный поднял глаза.
— Но ведь он — твой брат, — проговорил тихо. — Так же, как тебя, я создавал его, так же, как и тебе, отдал ему часть души… а когда он оступился — не смог ему простить.
— Оступился!.. — фаэрни онемел от возмущения.
— Он ведь не хотел ничего этого… Мы встретились, он просил принять его, — Изначальный смотрел куда-то в сторону, и глаза его туманились осенней дымкой, — а я сказал —
— Ты что несешь?! — взорвался Гортхауэр. — Да я б его своими руками…
—
— Не говорить… как ты мог… думать так! Ты… — Фаэрни отчаянно замотал головой, вцепившись пальцами в волосы, словно хотел вырвать их с корнем; лицо его перекосилось.
