Министр местного управления, соперник Нето, Нито Алвиш находился в Луанде, когда грянули события 25 апреля 1974 года[146], ставшие погребальным звоном по колониальному режиму. В отсутствие внешнего руководства ему удалось привлечь доброжелательное внимание городских цветных тем, что он не признавал за белыми права на ангольское гражданство, за исключением тех, кто доказал свои антиколониальные настроения. Он опирался на сеть районных комитетов (Подер популер), для победы которых не отступал перед типично сталинскими действиями, не удивлявшими, впрочем, его жертвы (в основном, маоистской ориентации). Уверенный в поддержке Советского Союза, Кубы и португальских коммунистов, он попытался совершить 27 мая 1977 года государственный переворот, чтобы предотвратить «чистку» рядов его сторонников, начатую незадолго до этого. Когда провал переворота стал очевиден (вероятно, из-за выжидательной политики иностранных советников Нито Альвеса), Нето выступил по радио: «Я думаю, что наш народ поймет причины, по которым мы будем действовать с определенной жестокостью против тех, кто связан с этими событиями». Фракционеры, обвиненные «в расизме, в трайбализме[147] и в регионализме», стали предметом радикальной «чистки». Пока полностью обновлялся ЦК и аппарат, на улицах Луанды лилась кровь, репрессии захватили и главные города провинций: в Нгунзе (Южная Куанза) за одну только ночь 6 августа было убито 204 «уклониста», что подтверждает цифры, названные после 1991 года оставшимися в живых; по их свидетельствам, МПЛА подверглась радикальной «чистке» по этому поводу и потеряла много тысяч своих членов. Политические комиссары вооруженных сил (ФАПЛА) тоже стали жертвой бдительности Сапилинья, члена ЦК, который лично руководил их ликвидацией в Луэне (Мошико)[148]. Относительная популярность Нито Алвиша объяснялась и заявлениями на страницах «Diario de Luanda» и в радиопрограммах «Куди-бангела» и «Пово эм армас» об ухудшении условий жизни. Эти источники указывали на жестокую нехватку продовольствия в некоторых районах (сторонники Нито уже прямо говорили о голоде), крайнее истощение городских жителей, рабочих и служащих, с которыми режим начал обходиться по законам военного времени: ноябрьский закон 1975 года и мартовский декрет 1976 года устанавливали строгую дисциплину, внепрофсоюзная забастовка (то есть антипартийная) квалифицировалась как преступление против партийного лозунга «производить и преодолевать». Итак, начали появляться признаки недовольства, протесты против ухудшающихся условий жизни. Бюрократические ссылки на уход белых и на войну не помогали. Ангольская экономика, процветавшая с 60-х годов, буквально рухнула в 1975 году, и государственный контроль системы все с большим и большим трудом маскировал всеобщую долларизацию: монополия власти и возможность получения валюты, курс которой на «черном рынке» в пятьдесят раз превышал официальный, способствовали возникновению номенклатуры, совершенно безразличной к условиям существования «трудового народа». В течение десяти лет никто не был в состоянии верно оценить ситуацию с продовольствием на всем огромном пространстве страны. С того времени, когда правительству удалось отделить городской рынок, подпитываемый нефтяной рентой, от местных производителей, государство не обращало никакого внимания на деревню, страдающую от войны и поборов, производимых обоими враждующими лагерями. Слово «голод», которое старались не употреблять до сих пор официальные круги, появилось в 1985 году в предостережении FAO. В процессе широкой кампании самокритики, спровоцированной советской перестройкой, ангольское правительство признало серьезность ситуации, которая, как в начале 1987 года указало сообщение ЮНИСЕФ (United Nations International Children's Emergency Fund — Международный фонд помощи детям, созданный ООН в 1946 году), в предыдущем году привела к гибели многих десятков тысяч детей от голода.
