Для одной школы историков, которую можно назвать «либеральной», Октябрьская революция была путчем, который силой навязала пассивному обществу кучка циничных заговорщиков, не имевших какой-либо реальной опоры в стране. Сегодня большинство русских историков, как и культурная элита и правящие круги посткоммунистической России, усвоили эту либеральную «истину». Лишенная всякой социальной и исторической содержательности, Октябрьская революция 1917 года предстает теперь несчастным случаем, перечеркнувшим естественный ход развития предреволюционной России, страны богатой, трудолюбивой, стоявшей на верном пути к демократии.
Провозглашается это громко и настойчиво, но на деле мы наблюдаем примечательную преемственность правящей элиты, почти поголовно состоящей из коммунистической номенклатуры; ее символический разрыв с «чудовищными извращениями советской системы» — главный козырь, с помощью которого русское общество освобождается от груза виновности, от неуклюжего раскаяния времен перестройки, отмеченных новыми печальными разоблачениями сталинизма. Если государственный переворот 1917 года был всего лишь несчастным случаем, русский народ — всего лишь его невинная жертва.
Сталкиваясь с подобной интерпретацией, советская историография пыталась показать, что Октябрь 1917 года был прогнозируемым, неизбежным, логическим завершением пути, по которому сознательно пошли «народные массы» под водительством большевиков. Воплощенное в разных ипостасях, это историческое направление совмещает в себе борьбу за «право на рассказ» о 1917 годе и проблему легитимности советского режима. Если Великая Октябрьская Социалистическая Революция была осуществлением замысла истории, провозвестником грядущего освобождения народов всего мира, тогда политическая система, установления, государство, возникшие в результате этого события, были, вопреки всем прегрешениям сталинизма, абсолютно законны.
Крушение советского режима совершенно естественно повлекло за собой полную делегитимизацию Октябрьской революции и одновременно исчезновение вульгарной марксистской концепции, отправленной, по известной большевистской формуле, «на свалку истории». Тем не менее так же, как и память о страхе, осколки этой расхожей теории оказались живучи, если не на Западе, то уж в бывшем Советском Союзе безусловно.
Отбросив как либеральную, так и марксистскую вульгаризацию, третье историографическое направление стремится «деидеологизировать историю» русской революции и понять, как написал Марк Ферро, что «Октябрьская революция вполне могла отвечать устремлениям народа, но что реально в ней приняли участие немногие». Среди вопросов о 1917 годе, которые приходится сегодня решать историкам, отказавшимся от упрощенной либеральной схемы, основными являются следующие:
Какую роль сыграли милитаризация экономики и известное огрубление социальных отношений вследствие вступления Российской империи в Первую мировую войну?
Явилась ли вспышка социального насилия тем самым средством, которое расчистило путь к насилию политическому, обернувшемуся затем против общества?
Как могла народная, даже простонародная, революция, антиавторитарная и антигосударственная по своему содержанию, привести к власти группу сторонников самой жестокой диктатуры и подавляющей роли государства?
Какую связь можно установить между неоспоримой радикализацией русского общества в течение всего 1917 года и большевизмом?
Прошло достаточно времени, появилось немало работ в области конфликтологии, и в этом свете Октябрьская революция предстает перед нами как одномоментная конвергенция двух факторов: захвата политической власти партией, решительно отличавшейся от всех других своей организацией, тактикой, идеологией, — и широчайшей социальной революции, многообразной и самостоятельной. Эта социальная революция проявлялась прежде всего в виде широкомасштабного крестьянского восстания, мощного движения, уходящего корнями в глубины истории, отмеченной не только вековой ненавистью к помещикам-землевладельцам, но и присущим крестьянству недоверием к городу, ко всему внешнему миру, ко всякой форме государственного вмешательства.
Период лета и осени 1917 года видится теперь как победоносный финал цикла восстаний, начавшегося в 1902 году и впервые поднявшегося до кульминационной отметки в 1905–1907 годах. 1917 год является решающим этапом масштабной аграрной революции, борьбы между крестьянами и помещиками за владение землей, за осуществление вожделенного «черного передела», т. е. перераспределения всех сельскохозяйственных угодий по числу едоков в каждом хозяйстве. Но это был и важный этап в столкновениях крестьян, протестовавших против давления города, с государственной властью. В этом смысле 1917 год есть только звено в цепи противостояний, резко обострявшихся в 1918–1922 годах, затем в 1929–1933 годах и закончившихся полным разгромом крестьянского мира, срубленного под корень насильственной коллективизацией.
