Захаров был щуплый рыжеватый человек лет сорока, суетливый, покладистый, скромный до робости, но при всем том большой знаток сложного фабричного хозяйства. Подчинял он себе рабочих не криком, не властным словом и не какой-нибудь особой душевностью, а знаниями, точным советом, опытом и смекалкой. И рабочие относились к нему холодно, но уважительно. С начальством, особенно с главным инженером, Захаров был до неприятного робок и услужлив. Он любил свою работу и очень дорожил своей должностью, не последнее значение имели для него и зарплата и премиальные: семья была большая — жена, старуха мать и двое детишек, а сейчас ждали третьего.
Все это знал и прекрасно учитывал Плышевский, вызывая главного механика для щекотливого и трудного разговора.
— Ну, садись, садись, Герасим Васильевич, — весело сказал он, как только Захаров появился на пороге. — Как дома-то дела? Все здоровы?
— Спасибо, здоровы, — застенчиво ответил Захаров.
— А Клавдия Андреевна как? Небось, уже в декрет пошла?
— Пошла. — Захаров даже порозовел от смущения.
— Ну, смотри, чтоб на крестины позвал.
С костистого, до глянца выбритого лица Плышевского не сходила дружеская улыбка. Заговорили о делах. Под конец Плышевский как бы между прочим спросил:
— А как там у тебя Привалов?
— Ничего. Работает, — спокойно ответил Захаров.
— Плохо он стал работать, — внушительно заметил Плышевский. — В вожди вышел, зазнался. Трудно тебе с ним, а дальше и еще труднее будет. Я бы, между нами говоря, его уволил, да придраться пока не к чему.
— Да нет, он ничего вроде… — неуверенно произнес Захаров.
— А я тебе говорю: плохо работает. И мы, Герасим Васильевич, давай не ждать, пока совсем плохо станет. Иначе, помяни мое слово, полетят твои премиальные, а за ними и ты сам как бы не полетел. Подведет тебя этот Привалов, сильно подведет.
Плышевский говорил уверенным и многозначительным тоном, словно все уже давно решено и совершенно ясно.
Захаров беспокойно заерзал на стуле.
— Сомнительно что-то, Олег Георгиевич, — в замешательстве пробормотал он. — С одной стороны, он, конечно, сильно переменился…
— Вот, вот.
— Но с другой…
— Эх, наивный же ты человек, Герасим Васильевич! — с досадой воскликнул Плышевский. — Сам не замечаешь, так уж мне поверь. Тебе же в первую очередь добра желаю. Я этого Привалова давно раскусил. Нам от него непременно избавиться надо. Ты понимаешь меня? Непременно!
— Как же от него избавишься, Олег Георгиевич? Сами ведь говорите, что придраться не к чему.
— А мы с тобой придираться не будем и увольнять его тоже не будем. Пусть лучше сам заявление об уходе подаст.
— Да он и не думает уходить.
— Ничего, надумает. Мы его, — Плышевский хитро прищурился, — на зарплате… того… прижмем малость.
Захаров окончательно растерялся.
— Это как же?
— Неужто учить мне тебя надо? — усмехнулся Плышевский. — Расценки на работу ему занижай. А работу давай такую, чтобы взвыл. Вот он месяц — другой поскандалит и уйдет. Формально-то придраться ему будет не к чему.
Лицо Захарова покрылось красными пятнами, глаза смотрели испуганно и как-то жалостливо, губы дрожали. Он хотел было что-то сказать, но губы при этом задрожали еще сильнее, и он плотно сжал их, опустив голову.
— Да ты не бойся, — подбодрил его Плышевский. — Если он скандалить начнет, ко мне посылай.
Захаров молчал. Плышевский бросил на него обеспокоенный взгляд и резко спросил:
— Ну, чего молчишь?
— Нельзя так делать, — еле слышно проговорил Захаров, не поднимая головы.
— Можно, — сухо возразил Плышевский и уточнил: — В отдельных случаях можно, если интересы производства требуют.
— Не могу, — чуть не плача, ответил Захаров, — не выдержу я!
— Эх, заячья у тебя душа! «Не могу», «не выдержу»! Тебе же добра желаю.
Никогда еще этот ничтожный человек не вызывал у Плышевского такого презрения и такой ненависти.
А Захаров неожиданно для самого себя успокоился. Он вдруг понял, что есть, оказывается, предел его собственной робости и послушания, перейти за который он попросту не может. Захаров до сих пор даже не подозревал в себе ничего подобного, и это внезапное открытие вызвало у него прилив совершенно несвойственной ему прежде отчаянной решимости.
— Душа у меня, Олег Георгиевич, не заячья, — тихо, но убежденно сказал он. — Просто она подлости не принимает.
Плышевский удивленно поднял брови и испытующе посмотрел на своего главного механика: уж где-где, но здесь он никак не предполагал встретить сопротивление.
— Так вот ты как рассуждать начал, Герасим Васильевич? Не ожидал. А я-то думал, что мы с тобой сработались, понимаем друг друга с полуслова.
— Я тоже так думал, — спокойно ответил Захаров.
И тут Плышевский вдруг почувствовал, что становится опасно вести дальше подобный разговор с этим странным, так неожиданно заупрямившимся человеком.
