– Вы рысь? – уточнила с любопытством.
– Каракал. Колбаса? Сыр? Сыр с колбасой? Есть ещё курица и суп, но…
– Сыр. То есть, режим дня монстрюков напрямую связан с животным, которое…
Даша запнулась. Паша зевнул, блеснув четырьмя длинными клыками.
– Тут я мог бы обидеться на «монстрюка». Так-то это оскорбление, барышня. Мы предпочитаем называть себя «зооморфной формой человека». Ну или зожниками. Есть ещё такой стёб: «чем люди отличаются от нелюдей? Люди Ж». Но я не буду обижаться. Да, конечно, зависим. Я вот сплю весь день. Мои заказчики знают об этой особенности. Звонок Ники меня разбудил.
– Ваш отец оборотень?
Они поднимались по деревянным ступенькам сварной лестницы, и Даша вдруг подумала, что никогда раньше даже не предполагала в монстрюках человеческий интеллект. Единственное, что она о них знала: они опасны, непредсказуемы, асоциальны. Значит, всё не так? Ну или, что-то не так?
– Очевидно, – рассмеялся Паша. – Достаточно посмотреть на меня, верно? Но не всё, что очевидно, является истиной. Мой отец… э-э-э… монстрюк. Прошу.
Он откинул пыльное байковое одеяло, приколоченное к двери, распахнул сбитый из досок щит, и оба оказались в небольшой кухне а-ля-рус: деревянный грубый стол, а скорее козлы, лавки, самовар… Всё было заставлено запчастями для лодок, ящиками с транзисторами и резисторами, с потолка свисала лампочка-груша (тоже пыльная), а в углу гудел холодильник. Даша аккуратно сняла с лавки пачку пожелтевших чертежей и села. Паша взял грязную чашку, понюхал, вылил содержимое в эмалированную раковину. Достал влажные салфетки, тщательно протёр чашку изнутри и снаружи и поставил на стол.
– На меня в баре напал один из ваших. Почему?
– Да ладно? На барышню? Не, ну всякая гопота случается… Но так-то мы – милые котики. Даже если не котики. Бьём исключительно жан-поля.
– Кого?
Даша вдруг вспомнила странное распоряжение князя: «привлечь Жан-Поля».
–
– Почему?
– По первым слогам…
– Нет, почему вы бьёте именно… их?
– А кого ещё?
Чайник вскипел. Паша обернулся к девушке, и Даша поняла, что тот улыбается.
– Чай? Кофе? У меня только сублимированный.
– Чай. А никого не бить не вариант?
– А вы представьте, что вы… э-э… монстрюк. Вот вы родились обычным ребёнком, затем с каждым месяцем, с каждым годом ваше лицо и конечности меняются, а вместе с ними и отношение окружающих. Отец разводится с матерью…
– Разводится? Разве развод не…
– Запрещён. Для всех, кроме оборотней. Но если человек, скажем, может развестись по причине измены супруги, то оборотень обязан убить изменившую ему супругу. По закону обязан.
– Я не знаю такого закона.
– Его нет в сводах Российской империи, если вы об этом. Законы для оборотней не издают для простых граждан. Это внутренние дела клана Рюриковичей. Так вот, если жена изменила, оборотень вправе её убить. Сам или через опричнину.
– А если муж?
– Сахару?
– Нет, спасибо.
Паша протянул ей кружку, взял себе то же и сел напротив. Протянул Даше булку, нож и сыр на пластиковой доске. Зажмурил глаза, принюхиваясь.
– Гадость, конечно, эти пакетики. Так о чём мы? А. О разводах. Если у жены появляется монстрюк, то оборотень может… нет, не может – обязан развестись. Значит, что-то напортачили с генной совместимостью. А она либо есть, либо её нет. Священный же долг любого оборотня перед империей – родить другого оборотня.
– А если появляется человек?
Котик посмотрел на девушку поверх чашки.
– Так а все оборотни рождаются людьми, Даш. Ты считала, что они вот прям так и появляются на свет сразу оборотнями? Не. Никакого врождённого дара не существует, если ты об этом. Просто человеку, когда он достигает физической зрелости, вкалывают специальный раствор, и он становится оборотнем. И магом. А монстрюк остаётся монстрюком. На нас это средство не влияет. Поэтому мы – отбросы общества. Поэтому мы ненавидим Рюриковичей, и поэтому мы бьём жан-поля, который поддерживает весь этот ненавистный миропорядок. Мир, в котором нам нет места.
Расставшись с Лёшей, Даша долго брела по Зверинской улице, засунув руки в карманы просторной куртки электрика. Она злилась. На Лёшу, так легко предложившего расстаться, отправив её к какой-то старухе за полтысячи вёрст от себя. Он так просто решил вычеркнуть её из своей жизни! «Компаньонкой, горничной…» Прислугой. И этим разом разрушил баррикаду гордости, годами выстроенную Дашей. «Мне плевать, что скажут окружающие», «кому какое дело до моей жизни?», «я люблю, меня любят, на остальное – плевать» и всё в этом роде.
Сейчас Даша чувствовала себя униженной. Плотина рухнула, и вонючая река реальности затопила сознание.
Любовница женатого жениха. С которой можно в любой момент расстаться. Которую не будешь защищать, а… спрячешь куда-нибудь подальше.
Ей казалось, что окна окружающих домов смотрят на неё, словно старухи на скамеечках у парадной. С брезгливым недоумением, с презрительным превосходством. И это было бы ещё ничего, если бы не: «можно сиделкой, горничной, компаньонкой». Даша задыхалась от боли.