Больная собака, ставшая ненужной хозяевам…
«Я десять лет служила империи… Не щадя себя. Почти без выходных. Я… но всем насрать. Мавр сделал своё дело, мавр может уйти». Она была уверена: Николай Николаевич не вступится. Никто в отделе даже не подумает принять её сторону, бороться за неё. Она там чужая. Всегда была чужой. Так долго билась, чтобы стать своей, чтобы доказать: она может не хуже, чем они. Доказала. Может. И всё равно осталась чужой. «Жандармерия – это не работа, это – семья». Семья, в которой Даша – изгой. Наверняка, будь на её месте Тимыч, или пьянчуга Сергеич – за них бы выступили, их бы попытались отбить у Опричнины.
«Ваша задача – выйти замуж, – проник в её сознание мерный голос Анастасии Михайловны. – Высший смысл женщины – родить детей, продолжить род. Для этого боги вас и создали».
Даша остановилась, съёжилась под курткой.
«Я пошла против системы, и я проиграла, – подумала устало.
А зачем тогда это всё? Зачем бороться против Шаховского? Скалы, о которой разбивается её волна снова и снова. Зачем? Ну, предположим, Даша узнает тайну князя, и что? Предположим даже, она одержит вверх, и Шаховского… снимут? арестуют? Да неважно. И на его место взойдёт… Филарет, например. Или другой оборотень. Какая разница? Что Даше до их подковёрных интриг? Она всё равно останется тем же, кем и была: шавкой под столом. Захотели – бросили кость, захотели – пнули вон.
Перед глазами возникли светящиеся буквы «Пёсья голова». Даша моргнула. А, паб. Возвращаться в ангар не хотелось: Даше не нравилась красавица Вероника, идеальная, правильная барышня, образованная, волевая, не ругавшаяся матом. Невозможно было представить, чтобы Ника легла в постель к чужому мужу. Да ей бы даже предложения такого не посмели сделать! И Влад смотрел на девушку с восхищением и уважением, и Паша перед ней явно благоговел. Чем-то неуловимым Вероника напоминала Елену Стахову, героиню романа Тургенева «Накануне». Такая честная, чистая и принципиальная.
Но и бог бы с ней, и даже с тем, что Даша рядом со студенткой чувствовала себя никому не нужной старухой. Хуже было то, что Трубецкая ей завидовала. И не могла обманывать себя, заявив, что это не так. И не могла не презирать в себе это мелочное грязное чувство.
– Ну и отлично, – пробормотала Даша зло. – Пойду и напьюсь. И, может, брошусь с моста. С Литейного, там глубже. Я устала.
Можно было бы бороться за
Трубецкая сбежала по ступенькам в полуподвал, вошла. Замерла, привыкая к сумраку. Это был незнакомый ей паб, что радовало. Вряд ли она встретит тут знакомых людей.
– Мы закрыты до десяти, – от стойки поднялся молодой человек с копной пшеничных волос, чем-то похожий на поэта Есенина.
– Тогда просто продайте бутылку, – попросила Даша.
Она никогда не была склонна к суициду, но сейчас… Похоже, даже здесь она не нужна. Даже её деньги – не нужны. Капля упала в переполненную бочку.
Подавальщик заглянул в девушке лицо и, видимо, что-то в нём прочёл страшное. В круглых глазах вспыхнуло сочувствие.
– Ладно, проходите. Я всё равно уже здесь, и вы мне не помешаете. А на улице зима, кажется. Холодно. Садитесь вон за тот стол. Вам эля? Или чего покрепче? Есть настойка на медовых шишках.
– Покрепче, – шепнула Даша и прошла на указанное место.
Забралась на стул, сколоченный из зашкуренного бруса, положила руки на стол, голову на руки. Ей хотелось плакать, но было стыдно. Жандармы не плачут. Даже бывшие жандармы. Даже мёртвые жандармы всё равно не плачут. Только пьяные. Достала собственную банковскую карточку. Если уж прыгать с моста, то какая разница: следят за ней или нет? Подавальщик принёс глиняный кувшин с алой сургучной печатью на бечёвке. Поставил низкий стакан для ликёра.
– Скажите, вы любите жандармов? То есть… ну…
– А кто ж их любит? – удивился «есенин».
– Но ведь это жандармы берегут империю, – вяло заметила Даша, глядя, как струйка заполняет бокал чем-то тёмным, похожим на жидкий гречишный мёд.
– А кому оно нужна эта империя? Рюриковичам? Ну так те, наверное, любят своих жандармов. Вот только кто ж любит Рюриковичей? Тот, кто бухает во дворцах, а не подвалах, не вроде нас с вами. Многие бы только порадовались, если бы всё это великодержавие рухнуло в бездну. Может, дышать стало бы посвободнее. Да вы и сами знаете ж. Или, может, электрики тоже во дворцах живут, на золоте едят, золото пьют?
– Рухнет государство – рухнут защитные купола, и твари вторгнутся в наши земли, – более твёрдо произнесла Трубецкая, взяла стакан, запрокинула его одним движением.
Задохнулась, закашлялась. Огненная лава брызнула изо рта, из носа, а ей показалось – из глаз и из ушей – тоже.
Подавальщик рассмеялся: