Некоторые рабыни стремились завести ребенка. К беременным было особое отношение: их переводили на легкие работы, а накануне родов вообще освобождали от труда. В случае рождения больного ребенка, он просто исчезал, а для рабыни через две недели возобновлялись трудовые будни. Если же дитя рождалось здоровым, то в течение года кормящие матери получали дополнительный паек, питание для ребенка и "надомные" задания. Годовалого ребенка забирали в ясли при детских домах, где он ожидал усыновления. Несколько невольниц из ее отряда уже по два раза прошли через такое материнство, а одна даже умудрилась трижды родить мальчиков. "Дзэ" № 44-218 никогда бы не смогла этого сделать, даже если бы была моложе и красивее. Никогда! Глаза больного сынишки и убитого мужа продолжали сниться ей, хотя не так часто, как раньше. Вдобавок, отцами малышей, рожденных невольницами, становились те самые щенки, из которых впоследствии вырастали бритолобые белые псы с окровавленными пастями. Дело в том, что семейные мужчины Желтого Пояса и помыслить не могли о том, чтобы прикоснуться к рабыне. Измена женатого с любой островитянкой, замужней или свободной, была внутренним делом семьи. Холостяк мог сколько угодно вступать в связи с гражданками империи, мораль это не приветствовала, но и не предусматривала преследований донжуана. Но взаимоотношения с рабыней вызывали единодушное общественное порицание и бойкот нарушителя. Его оставляла жена, он терял семью, детей, работу. Шлейф позора тянулся за ним на всю жизнь, лишая возможности не только карьерного роста, но даже дальнейшего устройства своей судьбы. Только шестнадцатилетние гаденыши, которых по окончании гимназии ждали белые паспорта и униформы "океанских змеев", начинали напропалую шляться по баракам рабынь накануне выпускных экзаменов и отправки в армейский пояс.
"Дзэ" № 44-218 поднесла сумку к струящемуся у подъезда свету фонаря, заглянула внутрь. Бутылка с золотистой этикеткой и такого же цвета вином. Само собой, нести его своим может только сумасшедший. Рискнуть отойти здесь подальше в тень и пригубить? Кто знает... Несколько глотков, первый раз за двенадцать лет... Заметят? Вряд ли, начальницы в бараке не будет. А если и заметят, что тогда? Отправят к ассенизаторам? Ну, так что ж, надоело все! Пробка вытаскивается легко... Боги, как замечательно... Мягкий белый батон пусть лежит, поделим на всех, когда вернусь. Компот, колбаса, сыр, разные маринады, салат в упаковке. А вот и их прославленный пирог. Ах, какие они сентиментальные, эти островитяне, какие приверженцы добрых семейных традиций: "О, весенняя вишня в цвету, о, новогодний вишневый пирог". Отломить кусочек сыра и глотнуть вина... Вкусно... Спасибо ему...
Кому? Да кто же это вообще был? "Дзэ" № 44-218 вдруг перестала жевать, съежилась и попятилась прочь из конуса фонарного света. То, что это не островитянин, она поняла сразу, еще до того, как он спросил: "Вы хонтийка?" Но что случилось потом, в тот момент, когда их глаза встретились? Ей показалось, будто произошло то, что бывает, когда из кинофильма вырезают несколько поврежденных кадров, а потом ленту снова склеивают. Фигура мужчины в курке словно дернулась: исчезла и вновь появилась на том же месте. Почти на том же. И почти тут же. В легендах островитян упоминаются морские духи, выходящие ночами из глубин. Одни - добрые, другие - злые, но все ведут себя необычно.
"Дзэ" № 44-218 давно уже не верила ни во что и ничего не боялась. Но сейчас она, не отрывая взгляда от темной арки ворот, быстро побросала совок, веники и рукавицы в холщовый мешок, сунула туда же подаренную незнакомцем сумку с продуктами и поспешила прочь.
