Потом написала эсэмэс Штейну: «Интервью для „Маскарада“ с Подгорецким подтвердили. По деньгам норм. Жду у Красных ворот в 17:00».
Наконец встала, потянулась.
Инга набрала на домофоне номер квартиры Агеева. Дверь открылась без лишних вопросов.
— Замечательный у нас дворик, правда? — Он уже стоял в проеме двери, улыбаясь одним голосом. Инга догадалась, что он наблюдал за ней из окна. — Инга, правильно? Я Игорь Дмитриевич! Прошу вас.
Она оказалась в тесной прихожей, совсем темной, похожей на пещерку.
— Спасибо, что согласились со мной встретиться, Игорь Дмитриевич. — Инга остановилась в нерешительности, не понимая, надо ли ей снимать ботинки. На светлом линолеуме не было ни пылинки.
— Проходите в комнату и не вздумайте разуваться. — Он опять улыбнулся. — У меня не так часто бывают гости, особенно такие симпатичные.
Она взглянула на него.
Чуть выше среднего роста, худощавый, волосы редкие, с сильной проседью. Он чуть наклонил голову, приветствуя ее, и она заметила обвисшие складки кожи на шее — как у человека, потерявшего вес за короткий срок. Инга протянула ему руку. У него были длинные прохладные пальцы, от рукопожатия осталось ощущение покоя и безопасности.
В комнате был накрыт журнальный столик: две белые фарфоровые чашки с нарисованной сбоку веткой сирени, такой же заварочный чайник, в хрустальной вазочке печенье и пряники. Под блюдцами лежали застиранные салфетки. Инга поблагодарила и села, расправила под собой клетчатый плед, которым был закрыт продавленный диван. Агеев сел в кресло, привычным движением вернул на место деревянный потрескавшийся подлокотник, который, видимо, давно сломался.
Дом, в котором давно не было женщины. И ремонта — в дальнем углу комнаты под потолком отклеились старомодные, с золотым тиснением обои, рамы на окнах были старые, еще с форточкой, на полу затертый паркет елочкой. Из примет века — только компьютер в углу на письменном столе.
А женщина все-таки была — одна, на черно-белой фотографии, с открытым взглядом и темным платком на плечах.
Инга чуть сдвинулась в сторону — она видела свое отражение в зеркале серванта между пожелтевшим хрусталем, и это ей мешало.
— Итак, — сказал он, наливая ей чай. — Я рад приветствовать вас в моем скромном жилище.
Голос мягкий, низкий. Инга представила, как он мог бы петь — под гитару в небольшой компании. Но Игорь Дмитриевич производил впечатление скорее замкнутого человека.
— В ваш голос можно влюбиться, — сказала она. — Вы никогда не работали на радио?
— Нет, вы знаете, после института сразу попал на телевидение. Думал, перекантуюсь недолго. А получилось — на всю жизнь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Вы хотите взять у меня интервью?
Инга вежливо улыбнулась, но вместо ответа потянулась за печеньем, отломила кусочек, сунула в рот, стала медленно жевать.
Агеев сдался первым, продолжил:
— На телевидение я пришел еще студентом. Никакой работы не боялся, хватался за все подряд. И меня довольно скоро заметили. Мне и тридцати не исполнилось, а я уже снимал серьезные репортажи. В те годы, знаете ли, я был скорее исключением, чем правилом. Это сейчас среди молодых царит вызывающий непрофессионализм! Весь эфир заполонили юные создания со своими гаджетами, снимают черт-те что, черт-те как и черт-те на что! — Он поморщился. — Я-то придерживаюсь старой школы.
— Тут я бы с вами поспорила.
Она опасалась, что Игорь Дмитриевич начнет сетовать на современные нравы, но он остановился и посмотрел на нее, словно передавая ход в игре, смысл которой ему пока был неизвестен.
— И все же, чем могу служить? Должен признаться, ваша просьба удивила меня. Согласился на встречу из любопытства.
— Я понимаю, что свалилась вам на голову. — Она сделала глоток безвкусного чая, подержала в руках чашку. Агеев ждал. — Волохов Александр Витальевич. Незадолго до его смерти вы брали у него интервью.
— Да, верно.
— Интервью вы сделали блестяще. — Инга вгляделась в Агеева. Он был ей симпатичен и чем-то даже напоминал Волохова. — Никак не могу привыкнуть, что его больше нет. Вот и нашла вас, чтобы поговорить о нем. Вы не возражаете? Какой была ваша встреча?
Она изо всех сил напрягла свое внутреннее зрение.
— Очень интересной. — Игорь Дмитриевич улыбнулся — принял подачу. И заговорил медленно, взвешивая каждое слово. — Вы не представляете, как долго я готовился к этому интервью! Понимал, что иду к эрудиту. Его по праву можно было назвать человеком Возрождения.
— Даже так?
— Да! И я буду настаивать на этом. Он был проводником и переводчиком культурных традиций Франции, Италии, Германии. Сейчас появилось модное слово «культурный код» — так вот, у него был прямо-таки в крови культурный код «новой волны», этого грандиозного прорыва, охватившего западноевропейскую культуру в послевоенные десятилетия.
