— Да, очень приятно! Майкл. Я должен взять у вас сумки? — Майкл привстал с дивана.
— Да, должны, разумеется. Но черт с вами, вы тут гость, я сама… — и скрылась в кухне. Через несколько секунд она появилась в гостиной, по-хозяйски прошла к серванту и положила за стекло синюю картонную коробочку, заговорщицки подмигнув Александре Николаевне. — Ожерелье обещала, помните?
Майкл неуверенно покосился на тетю: «Все в порядке? Что я должен делать?» Тетя счастливо улыбалась.
— Инночка, иди сюда… Это мой племянник. Сын Вени. Из Америки.
Рыжеволосая женщина от неожиданности закашлялась.
— Ничего себе у вас сюрпризы! А вы, кстати, похожи! Александра Николаевна, как я рада! И вы молчали!
Она схватила руку Майкла и с силой тряхнула. Потом обняла тетю. Квартира сразу пришла в движение.
Тетя вцепилась в руку Майкла.
— Мишенька, посиди со мной. Инуся, ты же знаешь там, что где. Спасибо тебе, мое солнышко, за заботу. — Она быстро перевела взгляд на Майкла. — Она мне все время что-нибудь вкусненькое приносит, а мне уж и нельзя, но я по чуть-чуть, — подумала и добавила: — Нет, ты все же иди, помоги ей. Давай-давай, я отдохну пока.
Александра Николаевна закрыла глаза, вздохнула и улыбнулась.
Когда Майкл вошел на кухню, Инга вынимала еду из пакетов и раскладывала по полкам. Увидев подмогу, она сунула ему в руки пластиковые лотки с рыбой и нарезанной колбасой, огляделась, забрала обратно, убрала в холодильник, чуть не задев его локтем.
— Обалдеть можно! Какие события, — продолжала тараторить Инга. — Вы один приехали? Да? А семья? В Америке осталась?
Ответить он не успел — она впихнула ему в руки пачку чая и пакет с макаронами, залезла на табуретку, оттуда наклонилась к Майклу.
— Надолго к нам? Сейчас я что-нибудь соображу на стол. — Она взяла у него продукты и стала укладывать их в верхний ящик.
Табуретка под ее ногами поехала, Инга качнулась и чуть не упала. Майкл успел подхватить ее за талию, нечаянно задрал майку и уперся носом в ее голый живот.
— Упс, сорри. Я вам точно здесь помогал? — Он почувствовал, что краснеет.
— It’s OK, you’ll get used to it, in a day or two. Those kitchens, they are so freaking small, even for one… — Инга, похоже, ничуть не смутилась и бойко перешла на английский.
— Yeap, so true! But, if I may… Ah, am I allowed to say something too?[4] Мы можем говорить по-русски? Мне надо улучшить язык. Там, где я живу, никто не говорит со мной по-русски.
— Без проблем. Молоко! — Майкл передал Инге пакет. Они расправились со второй сумкой.
— Дети! — раздалось из комнаты. — Что там за шум? Вы не ссоритесь? Идите сюда!
Александра Николаевна стояла в проеме двери.
— Инуся, достань, солнышко, с антресолей коробку. Ты поймешь, она там такая одна.
Инга опять полезла наверх, Майкл предусмотрительно встал рядом — для подстраховки. Он принял из рук Инги большую канцелярскую коробку из потемневшего картона и аккуратно поставил на стол, придерживая крышку.
— Может, это и много сразу, но сегодня такой день… — Александра Николаевна опустилась на диван. — Ох уж эта привычка молчать! Вторая натура для нашего поколения. Но теперь тут только свои, расскажу, пока меня деменция не хватила. — Майкл и Инга устроились по бокам. — Мама моя, Анна Михайловна, царствие ей небесное, была родом не просто из еврейской семьи, а из семьи обеспеченной, да к тому же покинувшей Россию. Она мало что мне тогда рассказывала — сами понимаете, времена были такие, что с такой родословной можно было получить десять лет без права переписки. При рождении ее назвали Рина, так она даже имя поменяла на Анну. Впрочем, молчание ее не спасло. Она была костюмершей в московском ГОСЕТе, арестовали маму в 49-м, через год после смерти Михоэлса. Бедного Соломона Михайловича раздавили грузовиками по заказу спецслужб в 48-м. Иночка, прости, ты, наверное, столько раз слышала эту историю? Но Миша не знает…
— Александра Николаевна рассказывала мне про Соломона Михоэлса, — пояснила для Майкла Инга, — он был благодетелем ее мамы и большим другом. Когда Александре Николаевне было 14 лет, ее спасли родственники отца, с которым ее мама к тому времени была уже в разводе. Маму она больше ни разу не видела. Через семь лет после ее ареста пришло извещение: «В заключении скоропостижно скончалась от болезни», и все.
— И все? — переспросил Майкл.
— Реабилитирована посмертно в 87-м, — закончила Инга.
Александра Николаевна тем временем достала небольшой альбом, перевязанный бечевкой. Попыталась развязать узлы сама; тесемки начинали поддаваться — под ее пальцами появилась небольшая петля. Она словно исполняла одной ей ведомый обряд.
— Вот, — бормотала она, перебирая снимки. — Я же помню, она здесь.
Шуршали страницы старого альбома, трепетала тонкая бумага, шелестели под пальцами пожилой актрисы конверты и фотографии. Майкл подумал — голоса.
Александра Николаевна развернула к нему альбом: на фотографии на фоне большого каменного дома стояла группа людей.
