— Эк, куда хватанул. Тебе самому-то много остается? Ежели пару банок для тебя стянут, то поставишь на праздничный стол. Главное сейчас — рапорт. Вот и жуй этот рапорт.
— Но ты-то молчать не будешь?
— Сам знаешь, не одного сукиного кота вывел на чистую воду. Но кому интересно? Если бы Винни-Пух не был удобен верхам, его в один миг давно сдули бы с мостика. А так… рассказывай, слезами обливайся… в упор не слышат. Рассказал я одному приезжему щелкоперу, он сразу учуял, что пахнет паленым, за голову схватился, по каюте забегал. «Нет, нет, не может быть! Я на сорока флотилиях побывал, нигде пьянства, разврата и жульничества не видел! Как же вы крабов ловите и до сих пор не потонули? Не может быть!» Так и повторял, как заведенный: «Не может быть!» Эх! Чтобы поверить, нужно проверить. А как такой обалдуй проверит? Ему ведь даже не стыдно было вякать: побывал на сорока флотилиях! Нет, все-таки великий человек был Потемкин: как изобрел свои деревни, так до сих пор и стоят незыблемо. Из картона, да крепче, чем из бетона! «Он побывал…» А я трублю безвылазно и все вижу не с картонного фасада, а с изнанки. Да меня самого на прицеле держат. А ты еще помочь отказываешься…
Он красноречиво кивнул на ящики:
— Чего ты с этим пойлом связался? Слышал я, крепко зашибаешь. Погоришь когда-нибудь. Такой человек…
— Ну что у нас за манера! Ведь я с топором не бегаю. А если выпил в свое удовольствие…
— Сегодня в удовольствие, а завтра топор ухватишь. Ты лучше делал бы так, как мой отец завещал. Я поклялся ему и с тех пор ни разу не нарушил завет.
— Ну что он завещал? — Матвей заинтересовался.
— Он сказал: сын мой, пей всегда только один раз. Один раз! Сколько бы ни налили, я выпью, но больше — ни-ни! И в любом застолье головы не теряю, ну а продолжения нет.
— Постой-постой, — Матвей даже откинулся назад, — а если тебе жбан нальют?
— Было и такое. Хрустальную вазу водки наливали. Я и ее опростал. Но больше — швах! С тех пор не испытывали. Стыдно стало. А мне не стыдно, я завет отца выполняю.
Говоря это, он распахнул створки настенного шкафчика, достал бутылку рома, стопки, баночку красной икры.
— Давай по завету отца! Пьем только один раз.
— Давай! — Матвей воодушевился, потом пошарил глазами. — Не сердись, Назарыч, только налей мне… вот сюда! Красивая чашечка.
Бисалиев захохотал.
— Чашечка… Это ведь котелок компаса. Знаешь, сколько сюда входит?
— Спрашиваешь у штурмана! Будто не вижу, что это вспомогательный, или аварийный. А чего он здесь?
Бисалиев помрачнел, отвел глаза:
— Мой второй высосал. И вместо спирта, паразит, воды туда набуровил. А картушка желтеть начала. Что такое, думаю. Ну, он и признался. Счастье твое, говорю, что генеральный не тронул, я бы собственными руками удушил. Ну, он пообещал спирт достать и компас восстановить.
— Не серчай на него. Может, что случилось, душу отвел. Письмо какое из дому получил.
— Получил… Жена написала: не хочу больше вдовой при живом муже. Удрала с каким-то летуном.
— Поменяла шило на мыло. А летун будто ее стеречь будет. Тоже все время в полетах. Зови его, ради такого дела я из своих запасов выделю, — он кивнул на ящики.
— Да что, у меня нет? Я ему говорю, сказал бы, уж как-нибудь помог бы… — капитан подошел к двери и крикнул: — Второго ко мне!
Через минуту матрос прибежал:
— Он в душе моется.
— Видал? — кивнул капитан. — Подходим к плавбазе, а он в душ побрел!
— Ты просто к нему несправедлив. Что же ему, каждый раз как в душ идти, у тебя справляться?
Бисалиев покачал головой:
— Справедливость… Читал твои фельетоны, читал. Вот ты за справедливость борешься, а правдоборца из тебя не выйдет.
— Почему?
— У самого на хвосте бутылка. Каждый на нее пальцем тычет.
— А ты полагаешь, правдоборец без пятнышка должен быть? Мы — не ангелы. А ежели который без пятнышка, значит сектант. Но такие вот самые опасные, самые расчетливые.
— И ты в ту же дудку! Чем опасны сектанты? Мораль у них крепкая, заповеди те же, что и в любом кодексе: не укради, — не убий, не бреши…
— Да сама мораль на чем стоит? На голом расчете: веди себя прилично в этом мире, а на небесах получишь все тридцать три удовольствия. Воздается сторицей! Не как-нибудь, а сторицей! Кто же устоит, кто рубля пожалеет в обмен на сотнягу? Но ты отведи его на ту сторону да покажи, что там ничего нет и никакой сторицы ему не будет, — куда и благочестие денется.
— Раньше люди на потусторонний рай надеялись, а когда сказали им, что никакого рая нет, в пьянство ударились, так, что ли? — Бисалиев, забыв о завете отца, в волнении выпил второй стакан. — Опасная у тебя теория!
— Я ничего не говорил, это твои слова. Никакой теории у меня нет, просто я ищу ответ, почему люди так много глушат, почему к пойлу тянутся.
Раздался стук в дверь. Вошел парень среднего роста: брови вразлет, широко поставленные красивые глаза, опушенные густыми ресницами, умный взгляд. Вот только в фигуре что-то безвольное, женское…
— Звали? — он настороженно застыл у комингса.
— Вот, знакомься, Матвей Иванович, — второй штурман Иноземцев, мастак по компасам.
