— По червонцу за кубик? — не поверил тот. — Да ведь мне на тысячу шестьсот рубликов вкатили. Эх, лучше бы деньгами…
— По всем расчетам, ты должен настолько омолодиться, что уже выглядел бы младенцем. А у тебя по-прежнему морда как печеное яблоко.
— Брехня! Какое омоложение? Сера у меня полжизни отняла.
— Но как ты перенес?
Рекордсмен оглянулся по сторонам и хитро подмигнул:
— А она уже на меня не действует. Они колют, а мне хоть бы хны. Поначалу, правда, крутило, а потом как с гуся вода. А я стону, волочу ногу — после серы освобождают от работы, лафа!
И еще раз подивился Матвей великой силе приспособительного механизма у человека — вот ведь, и к сере притерпелся… А у Матвея при одном воспоминании о ней сводило скулы.
Наконец солдатское исподнее ему сменили на голубую пижаму и назначили «полусвободный режим». После серы во всем теле чувствовалась легкость и какое-то просветление. «Верующие гадают: каково в чистилище? А я точно знаю: там серу дают. Смотри-ка, не зря от чертей в сказках разит серой. Что-то в этом есть…»
«Полусвободные» жили в другой палате, поспокойнее. Тут уже никто не балабонил и не ловил пауков, хотя кое-кто и страдал бессонницей. Пересчитав всех наличных по списку, дежурные гасили на ночь свет, и тогда начинались долгие разговоры о выпивках, «подвигах», коварных женах, подлых мильтонах, опостылевшей общественности, активистах-подхалимах, дуболомах-начальниках. Никто не винил себя — только обстановку, окружающих, судьбу-злодейку.
— …тоненькая, красивая, скромная, ну я и влюбился, — бухтел в углу хрипловатый голос. — А через месяц свадьба. Кто же знал? Лентяйка, неряха, сразу же села мне на шею и ножки свесила. Я бьюсь, бьюсь, как головой об стенку, все надеюсь: вот-вот. А она и ухом не ведет. Нагло обманули меня, как жулики на базаре: вроде лошадь продали, а привел домой — чучело на копытах. Я перевоспитывать — она в крик. Разве таких перевоспитывают? Ну и домой по вечерам не тянуло… А куда?
— В клуб, театр, на концерт, — подавал кто-то ехидную реплику.
— В гробу я их видел! — взвился голос. — Приезжал как-то один театр, профсоюз билеты всучил. Ну и пошел я. Наломал горб на работе возле станка, потом на собрании чумел, думаю: развлекусь в театре, актрисы ля-ля-ля, ножки голые. А там на сцене опять производственное собрание, морока про шпинделя и гайки, все в брезентовых робах, одно видно: не работяги, морды ухоженные, робы художественно поляпанные, сигаретки двум пальчиками берут. Ну, я и смылся с первого действия в буфет — а там уже толпа наших. Телевизор включишь: шахта какая-то выдала на-гора миллион тонн угля. Да мне-то какая забота? Стал зашибать, поволокли меня на пьяную комиссию, дудят: или добровольно лечись, или мы тебя полечим. Ну, я и пошел… добровольно.
— И вот что странно, — начинает кто-то из противоположного угла, — гипертоники, язвенники, геморройщики — все прямо почетные академики наук, им и курорты, и санатории, и сочувствие. Ходит крючком — ох, у меня радикулит. А ведь он, подлец, на рыбалку ездил в свое удовольствие, там и просквозился. Но никто его не укоряет. А скажут: алкаш — и ну его травить, улюлюлю! Тут нам доказывали, что алкоголизм — та же болезнь, значит, я больной? Говорят: больной-то больной, но в болезни сам виноват. А разве не виноваты те, у кого геморрой? Ожирение? Ему врач предписывает: этого нельзя, того нельзя, побольше двигайтесь, придерживайтесь режима. Он плевать хотел на режим, жрет себе копченую севрюжку, попивает коньячок. И никто ему серу не вкатит, не погонит в горячий цех, на разгрузку гнилой картошки из вагонов, где жирок сразу слетел бы. А ведь все, все в своих болезнях сами виноваты, так же, как и мы. Почему такая несправедливость, даже больные делятся на черных и белых?
— А с другой стороны, — вступает визгливо в дискуссию еще один, — мы ведь не запрещенное что-то потребляем, скажем гашиш, анашу, другую нелегальную гадость. Вот она, родимая, во всех магазинах блестит! Молока, мяса нет, а она есть! Тот же продукт. И за потребление нашего отечественного, самого широкого продукта нас же и по загривку!
— Пей в меру.
— Как ее в меру пить, коли кругом немереное количество — реки, моря, океаны? В какую меру?
— У меня одна мера — килограмм, — отвечает кто-то. — Как употребил килограмм, так домой идти можно. Жене говорю: по дороге пива хлебнул. А она и верит, ведь не шатаюсь. Перед соседям хвалится: мой-то пьет в меру.
— Как же сюда попал?
— По случайности. Жена с детишками укатила к теплым морям, меня одного оставила. Ну я и обрадовался, меру превысил. Только не помню, на сколько. Живу на пятом этаже…
— Что, доползти не смог?
— Какое доползти! Утром спуститься не смог! Щупаю, щупаю ногой ступеньку, а она из-под ноги выскакивает. Я и покатился… Правда, счастливо, одними ушибами отделался. Да ушибы такие, что сразу больничный выдали.
— А запах? Неужто в поликлинике не усекли?
