Заведующая Матвею явно нравилась. «В молодости за ней, наверное, мужики цугом бегали. Да и сейчас… выглядит». Она вела опрос спокойно, без дешевых сентенций, поучений, крикливых укоров. Как бы говорила: вы для нас только больной. Не всеми презираемый гонимый алкаш, не пария, не изгой, которого нужно сечь розгами, а еще лучше шомполами, рвать ноздри, клеймить, повесить пудовую петровскую медаль «Пьяница» на грудь, выставить на площади, чтобы проходящие плевали, запереть куда-нибудь с крысами или вообще утопить. Матвей вспомнил одну заведующую нарко, которая, бывало, кричала, доведенная бесплодностью своих усилий до отчаяния (искренне верила, что может искоренить пьянство, точнее, вначале верила): «Была бы моя воля, всех перестреляла бы! На Северный полюс к белым медведям отвезла! В поганой проруби утопила!»
Да и как не вопить ей: лечит, продумывает курсы, методику, перелопачивает литературу, перенимает опыт зарубежных друзей, ведет душеспасительные речи, взывает к совести (откуда она у алкаша?) и к чести (а это что такое?), напоминает о несчастных детях (кто о них помнит?), а он, стервец, бараний лоб, является в нарке с работы, залив шоры одеколоном, и никакой «вертолет» ему не страшен.
Но у Валентины Михайловны чувствовалась хватка, профессионализм. Ее глаза, слегка увеличенные стеклами очков, пристально вглядывались в Матвея, и ему подумалось вдруг, что она не такая уж простушка, как показалась вначале. «Больше двадцати лет с алкашами возится… — вспомнилось. — Знает нашего брата вдоль и поперек».
— Сегодня перевожу вас на свободу, — она выписала распоряжение на склад. — Возьмете свою одежду…
— Вы великая женщина! Только два человека в стране могут вот так, одним словом, росчерком пера, дать человеку свободу — вы и… — он многозначительно возвел очи горе.
Она снова зарделась, опустив глаза в бумаги.
— Нарядчик уже спрашивал о вас…
Заместитель по трудоустройству алкашей (трудотерапии) каждое утро наряжал выписанных на свободу по объектам. Это был высокий морщинистый человек неопределенного возраста, и почему-то, впервые увидев его, Матвей по неуловимым признакам определил: «Глушит. Но, видать, втихаря…» А оказалось, что не втихаря. Нарядчик периодически тоже входил в штопор, и его подлечивали без отрыва от производства, так что он был одновременно и пациентом, и персоналом. Наверное, только в нарко такое могло быть! Переплелись доли людские.
— А где бы вы хотели работать? — вопрос прозвучал невинно, но он подобрался: очередной тест на безволие. Алкаши обычно канючили местечка потеплее — лишь бы перебыть, перекантоваться. Но начальство поступало как в армии: если просишься в одну сторону, пошлют в другую.
— Куда направите, — твердо сказал Матвей. — На разгрузку свинца, в топку парового котла, в аду готов работать!
Тут бы и пижаму на груди рвануть, но это пошло бы в явный пережим, дешевую театральщину. Еще за урку примет, который скрывается тут от каких-то темных дел, — и такие в нарко объявлялись, искусно имитируя «белочку», но, по слухам, Валентина Михайловна сразу их раскусывала, и вскоре за ними приезжали знатоки в форме.
Она заколебалась.
— Меня художник просил… не хватает у него человека, но… — сделала испытующую паузу — тест не кончился, и Матвей молчал. — Но я пошлю вас в другое место.
«Сам накликал, — подумал с горечью он. — Нарядит на кухню тарелки мыть».
— В библиотеке инвентаризацию проводят, просят помочь. В литературе разбираетесь, кажется?
Ну не дьявол ли? Откуда она знает, что на этом коньке он неоднократно досрочно выезжал из нарко? Может, запросила сведения и теперь играет, как кошка с мышью? Не могла успеть — сама болела, Матвей тут всего неделю, да если бы и запросила, бюрократы пока раскачаются с ответом…
— Вот чего мне действительно не хватает, так это книг, — сказал он искренне. — Хожу, выпрашиваю у других, да все читают про шпионов, а начало и конец оторваны…
Она улыбнулась:
— Санитарки говорили… даже в манипуляционную с книгой приходите.
Он вздохнул с облегчением — все объяснялось просто. Тут свои надежные методы изучения пациентов, не надо никого запрашивать, глаз наметан, денек тебя понаблюдают и скажут, какая стадия деградации.
И все-таки насчет Матвея они неизменно ошибались. А может, и сам он ошибался. Ибо все более убеждался, что у него какой-то особый случай алкоголизма. По всем признакам уже давно наступила третья стадия: неудержимое влечение к сивухе во всех ее видах, глубокие потери сознания, провалы памяти, затяжные штопоры и прочее, — но после лечения он снова жил полной жизнью, восстанавливал интеллект и память, никогда ничем не болел — даже карточки в поликлинике на него так и не завели, никаких органических изменений. Может, это благодаря его особым методам борьбы? Или на нем ставится кем-то непонятный зловещий эксперимент, организм его избран в качестве испытательного полигона для чудовищного опыта?
