Деградантов сразу было видать: синюшная морда, с которой синь не сходит уже от самых просветляющих лекарств. У большинства экзема, кожа шелушится, лобная кость выдается вперед, как у боксера, перенесшего сотни боев, и пустой взгляд, оживляющийся лишь при появлении бачка с едой. Набор слов невелик, да и тот весь нецензурный. Матвей часто задумывался: почему алкаши все забывают, даже маму родную, а «мать-перемать» не забывают, полный набор всегда наготове. Видимо, оседают в памяти как самые общеупотребительные слова, по закону частоты применения.
Один из них, Митя, и мат забыл, вовсе не мог говорить. Единственное, что мог из себя выдавить, — какой-то птичий звук: «пи пи-пи»… Каждое его появление в столовой вызывало у алкашей злорадное оживление, словно выход клоуна на арену. И действия Мити вправду носили клоунский характер. Возьмет пустую миску, подойдет к окошечку.
— Тебе полную миску или половину? — нарочно спрашивает дежурный мордоворот.
— Пи-пи-пи… — силится тот сказать. Мордоворот довольно ухмыляется и наливает полную миску — ведь знает, гад. Тот идет к столу и хочет спросить, занят ли стул: «пи-пи-пи…» Ему пододвигают стул. Он тянется за солью: «пи-пи-пи…» Так и слышится беспрерывно, словно кто-то созывает разбежавшихся цыплят. Алкаши гогочут. «Над кем смеетесь, паразиты? — злобно думал Матвей. — Такие же, только на ступеньку выше… да с этой ступеньки и вы скоро сорветесь, может и «пи-пи-пи» не осилите… Как куры готовы раненого заклевать…»
С первого дня за Матвеем ухаживал тот молодой румяный парень с младенческими голубыми глазами: водил в туалет, приносил чай, еду, даже кормил с ложечки, когда он не в силах был и ложку в руки взять — вырывалась, как живая. В каждом нарко-есть такие алкаши, добровольно помогающие вновь поступившим, изнемогшим бедолагам. Вскоре их выделяют и ставят санитарами. Но этот проявлял особую старательность, и Матвей сначала заподозрил: уж не приставлен ли, чего он все подмигивает? Может, на провокацию какую хочет толкнуть? Есть такие. Но позже заведующая отделением рассказала, что парень не только пил, но и напяливал на голову полиэтиленовый мешок, садился над ведром бензина — надышится, бегает по крышам, влезает на антенну, мяукает, лает. Успел заработать и цирроз, который еще не проявился, и тяжелое поражение мозга, и букет сопутствующих болезней. Жалко Матвею стало этого парня, видимо по натуре доброго и отзывчивого, потому что только эти черты в нем и сохранились. Ему бы такие дела ворочать, после работы обнимать красивую молодку — за него любая пойдет, нянчить подрастающего сына, мастерить ему голубей из бумаги…
Ничего такого ему не видать как своих ушей. Зашелушится кожа, враз молодецкий румянец прорубит сетка глубоких морщин, выпадут зубы — а там и бабища с косой.
«Ну ладно, мы, алкаши старшего поколения, — люди конченые. С этим давно смирились. Так ли, не так — судьбу сами выбрали. А этого ведь мы предали, не сумели отстоять у сивухи…»
И замысел его, тот замысел, что родился в заливе пантачей росистой яркой ночью, стал еще крепче, заставлял сжать зубы и терпеть.
Через несколько дней (рыгачка, антабус, уколы, муторные процедуры) Валентина Михайловна пригласила его в кабинет:
— Ну что же, лечение идет успешно. И в библиотеке о вас отзываются хорошо… Выловили какие-то книги, из-за которых могли быть неприятности…
— Списки спустили, а не успели списать. Или забыли. Разные там стейнбеки, белли, кузнецовы, гладилины, аксеновы… да еще речи Го Можо, — он умолчал, что эти книги выпросил себе, безмерно удивившись, что встретил их здесь. Пожалуй, только в библиотеке дурдома они и могли уцелеть.
— Долго еще продлится инвентаризация?
— Скоро заканчиваем, — осторожно ответил он, вглядываясь в ее крупное красивое лицо. Он начал ее уже немного побаиваться: ощутил, с какой непреклонной волей управляет она отделением, как панически боятся ее алкаши, как неукоснительно выполняются все распоряжения. Однажды два алкаша нажрались одеколона, и в наказание за это она распорядилась (помимо обычных репрессий провинившихся — «вертолет», наблюдательная) в десять часов вечера выключить телевизор. А как раз шел футбол, любимое зрелище, которое как-то еще воспринимали, и всегда истово собирались у телевизора. Она ушла в семь, а в десять Дежурная выдернула штепсель из розетки. Алкаши матерились, просили, на колени становились — ничего не помогло. Ну и отыгрались на виновных! Ни один не дал им закурить, когда они, белея кальсонами, выползали в туалет. Что может быть мучительнее! Те собирали окурки в урнах, на заплеванном полу и жадно досасывали.
— Как настроение?
— Сами понимаете… — он опустил голову. — Тяжко.
— Ну ничего, ничего, — в ее голосе прозвучали ободряюще сочувственные нотки. — С завтрашнего дня процедуры я отменяю а вы запишитесь на иглотерапию у Петра Борисовича. Дело это новое, перспективное. Но — добровольное, — подчеркнула она.
Матвей лихорадочно соображал. Что кроется за этим предложением? Приоткрывают ему дверку или… Раздумывать некогда.
