– Это Яцек Дыдыньский, – проворчал подстароста. – Сын стольника саноцкого. Изгнанник и преступник! Он будет повешен!
– И вы говорите, что он напал на Тарновского? А я слышал, что пан Тарновский незаконно захватил Загуж почти год назад.
– В усадьбу! – крикнул молодой гайдук и бросился к дверям. – Ловите Дыдыньского!
Быстро, как рысь, старый шляхтич схватил слугу за плечо и остановил на месте, словно могучий тур останавливает атакующего козла.
– Куда это ты, брат?! – насмешливо спросил он. – Господа, даю вам слово шляхтича, что никто не переступал порог этого дома. Здесь нет ни Дыдыньского, ни кого-либо из его слуг.
– Тот, кто изгнанника в своём доме укроет, должен быть схвачен iudicio castrensi, – пробормотал Хамец. – Вы знаете, пан, что вас ждёт, если вы говорите неправду?
– Если уж мы в латыни состязаться будем, – проворчал Крысиньский, – то помните, пан подстароста, что изгнанников в шляхетских домах можно хватать только стороне iure vincenti, то бишь – победившей в суде. Разве вам недостаточно моего слова, брат? Разве я мог бы лгать?! Зачем? Дыдыньский мне ни брат, ни сват.
Зигмунт Хамец, подстароста саноцкий, задумался. Он смотрел на Крысиньского из-под прищуренных век, ёрзал в седле. Гайдуки напирали на старого шляхтича, но он стоял неподвижно, словно могучий вепрь перед сворой дворовых псов.
– Я верю вам, – наконец пробормотал подстароста. – Если вы даёте слово, то я уверен, что вы не укрываете беглеца.
– Благодарю вас, брат.
– Господа, на большак! – приказал Хамец своим людям. – По коням и вскачь! Должно быть, Дыдыньский на Хочев поехал! Погонимся за ним! Кто первым беглеца увидит, талер получит!
Сабаты, гайдуки, челядь и товарищи пана подстаросты вскочили на коней. Вскоре звуки труб подняли на ноги остальных старостинских слуг – рассеянных по деревне, обыскивающих стога, гумна, амбары и житницы. Не прошло и полминуты, как погоня исчезла за холмом, оставив после себя двор, поля и пустоши, изрытые конскими копытами.
Крысиньский вошёл в сени. Он остановился возле двух молодых дворовых слуг и покачал головой.
– Не бойтесь, братья, – сказал он. – Уже всё закончилось. Видно, моё слово ещё что-то значит в Саноцкой земле.
2. Отцовская сабля
– Смотри, что я нашёл, сестра.
Гедеон опустился на колени перед стогом сена, засунул руку под деревянный помост. Он долго искал и, наконец, вытащил длинный деревянный ящик.
Рахиль опустилась на колени рядом с младшим братом. С любопытством погладила гладкое дерево.
– Что это?
– Тише. Это футляр отца.
– А если он нас увидит?
– Он никогда сюда не приходит.
Рахиль огляделась вокруг. Отец никогда их не бил; до сих пор все проступки, которые она совершила, такие как увод без разрешения жеребца из конюшни или вытаптывание пшеницы братьям из деревни во время весенней охоты, заканчивались только строгими выговорами и чтением молитв. Правда, отец ещё не знал, что совсем недавно, на святого Иоанна, она была на Конопляной Горе, где проходил шабаш ведьм и баб со всей округи. С другой стороны, её родитель не верил в колдовство или какие-либо суеверия, называя их иезуитскими выдумками. А иезуитов пан Крысиньский страстно не терпел. Как и остальные братья в Крысинове, называемом жителями новым Иерусалимом.
Однако Рахиль не была уверена, не рассердится ли он, узнав, что они добрались до такого тщательно охраняемого секрета. Она думала, не приказать ли Гедеону спрятать ящик обратно, но её женское любопытство победило. С румянцем на щеках она откинула крышку, чувствуя себя почти так, будто открывала древний и пресловутый ящик Пандоры.
Внутри было оружие. Длинное, изогнутое, в чёрных ножнах, украшенных тонким серебряным узором, увенчанное простой, как крест гардой, украшенной сбоку полукруглым палюхом для большого пальца. Гедеон взял рукоять с украшенным золотом навершием и поднял вверх. Оружие было не таким тяжёлым, как ему казалось. Оно хорошо лежало в руке.
– Это сабля, – прошептал он, глядя на оружие во все глаза. – Сабля нашего отца. Ведь мы из шляхты. Почему батюшка не носит её на поясе, как другие господа?!
– Это большой грех, – сказала Рахиль. – Этим причиняют смерть, боль, страдание. Спрячь это, прошу, а то отец увидит.
Гедеон не слушал. Он дёрнул за рукоять и вытащил клинок из ножен до самой широкой части лезвия. С восхищением посмотрел на него.
– Убери это! – прошипела она предостерегающе и дёрнула его за плечо. – А то всё расскажу отцу!
– А почему батюшка не вынимает её, чтобы нас защитить?! – гневно вспылил он. – Когда снова приедут к нам люди Паментовского, я им головы поотрубаю!
– Что ты говоришь! – воскликнула она. – Господь тебя накажет, пошлёт на тебя несчастье. Нельзя желать ближнему самого худшего.
– Даже Паментовскому?
– Даже ему! Ведь он человек!
Он вложил саблю в ножны, убрал оружие в ящик, и тогда Рахиль увидела, что там было ещё что-то. Какой-то предмет из золота. Она погрузила руки в деревянный футляр и, почти не осознавая, что делает, вытащила этот предмет на свет. Это был крест. Большой, подвешенный на золотой цепочке.
– Что это?
Гедеон посмотрел на неё с удивлением.