Вода в реке стала мутной, а вдали от вышки на спокойной поверхности проступила большая, многоцветная радуга от водяной пыли.
Всех, даже Мишку Скворца, даже кузнеца Петрана, напугали тот рев, бульканье и грохот.
Первым опомнился Егор Жинжин. Сквозь шум он услышал, как над ним, по главному корыту к отводным, хлынул тяжелый поток воды, глухо, но мощно шелестя по железу.
— Вода! Вода! — исступленно закричал он. — Идет! Мишка, ах ты, паголовок, идет! Идет! Говорю тебе, слазь сюда.
Он бросился было лезть на вышку к сыну, но Мишка слезал, и, когда оба они очутились на земле, Егор любовно, но крепко огрел сына под затылок, схватил его за руку и поволок в поле вдоль длинного ряда корыт.
— Ах ты, паголовок! А? — кричал он. — Я думал — зря. Ах ты, паголовок!.. — Потом он круто остановился, повернул опять к колхозникам и опять побежал, волоча Мишку и не переставая восклицать:
— Какой паголовок! А?.. Воду пустил. Не подумайте, что кузнец. Ах, паголовок!
Егор был уверен, что только он, Мишка, сын его, пустил воду.
Невообразимое что-то случилось с богомольцами. Казалось, тоска по влажной земле изнурила всех. Втайне каждому давно хотелось посмотреть все водопроводное устройство, особенно в действии. Но они скрывали это желание и крепились. Как только раздались исступленные крики Егора, богомольцы устремились к реке, на плотину, обгоняя друг друга, падая и подымаясь вновь. Двое мужиков, несших тяжелую икону престольной богородицы, как по команде, присели; стараясь в поспешности сохранить бережность, они положили икону в сторонку от дороги на траву, побежали было, но вдруг, как бы испугавшись чего-то, вернулись и снова подняли икону.
Лысый и самый богобоязливый мужик на селе Семен Ставнов нес икону «святого Егория во броне», заступника от скотского падежа. Икона походила на огромную деревянную лопату. Заметив мужиков, уронивших икону, он подбежал к ним и, угрожая увесистым «Егорием во броне», принялся материть их такими словами, каких ни разу еще от него не слышали. К нему подошел священник и принялся стыдить его, пугая грехом. Семен на минутку умолк, прислушиваясь не то к словам попа, не то к радостному визгу колхозников. Вдруг он освирепел и заорал на попа:
— Вались к дьяволу, долговязый жеребец!
Попик в Казачьем хуторе был маленький, и было непонятно, почему Семен назвал его долговязым. Потом Семен размахнулся иконой, казалось, хотел далеко отбросить ее, но не бросил, а только, размахивая ею, побежал к плотине. Теперь уже было непонятно: хотел ли он бросить лопатообразную икону или собирался кого-то оглушить ею.
По дороге он выправился, схватив ее под мышку, и побежал дальше.
Так, с «Егором во броне» под мышкой, он долго бегал по колхозному полю, разыскивая кузнеца. Потом, услыхав брань Петрана, направился к нему. Петран стоял у козел, в конце крайнего к селу отвода. Плечом он поддерживал корыто, дрожавшее от напора воды, кого-то звал и ругался за то, что колья под этим корытом укреплены плохо и вот-вот рухнут.
Заметив беду, Семен подбежал, топча гряды, к нему и, схватив лопатообразную икону, как вилы, заходил то с той, то с другой стороны корыта, ловчась упереться в него.
— С этой… иди с этой стороны, — кричал ему кузнец, — гряды, гряды не топчи, богомольный черт.
— Петран… Я говорю… Я говорю… — запыхавшись, едва справляясь с дыханием, забормотал Семен.
Он хотел сказать, что желает вступать в члены колхоза, но кузнец перебил его:
— Понимаю… Ладно… Держи… держи… Плечом, говорю, держи, бахила нескладный.
Передав корыто Семену, кузнец поднял тяжелого «Егория во броне» и принялся забивать в землю расшатавшийся козел.
Корыто перестало дрожать, и вода хлестала по его днищу быстрыми ровными наплывами, облизывая железные стены…
Вечером, на митинге колхозников, кузнец Петран предложил назвать колхоз по имени — «Наш путь».
И хотя колхозники согласились сразу, все же Семен Ставнов упорно просил собрание предоставить ему слово, чтобы поддержать Петрана и высказать, почему именно колхоз должен называться не иначе, как «Наш путь»…
Он уверял, что после его объяснения все сразу поймут…
Победа, одержанная колхозом над стихией, окончательно разладила отношение слепого Андрюши-гармониста со своей матерью. Еще в поле, в день открытия водокачки и расстроившегося молебна, Андрюша-гармонист, подобно Семену Ставнову, разыскал кузнеца Петрана и покаялся ему о своем несогласии с родительницей.
— Я ее прожучу, Петран Михайлович. Нрав у меня тоже несворотный, — грозил он, выделяя звук «а».
Но Петран был возбужден и рассеян. Не слушая Андрюшу, он предупредил его так же, как и Семена Ставнова:
— Гряды, гряды не мни.
— Гряды я не затопчу, Петран Михайлович. Я не вижу, однако не затопчу, — печально оправдался Андрюша и, чувствуя, что кузнец не интересуется им, тихо и плавно тронулся межой, ощупывая палочкой возвышения гряд.