— Там бубен. Не надо мне больше бубна. В пропасть бросил, все бросил… шапку бросил. Совсем никого нет, Сарамык… — Оба молчали. Сарамык встал молча, подал каму хлеб и сало. Минарин, глядя в невидимую точку на полу, медленно ел, погруженный в свои думы.
Внезапно он перестал жевать и быстро вскинул взгляд на пастуха. Сарамык удивился, как вдруг, точно у молодого, поярчели глаза старого кама.
— Сарамык, — тихо, но взволнованно заговорил кам. — Сарамык, ты видел, как восходит солнышко в горах, когда заря горит, как огонь и кровь, и когда скалы тоже горят, и лес блестит, и все блестит, а небо голубое… Какое голубое небо, Сарамык! Ты никогда не видел такого неба, Сарамык? Ай, Сарамык. Ты угрюмый, ты не увидишь, как горит заря… Ай, Сарамык! — восторженно заключил он, подняв лицо и вглядываясь повлажневшими глазами в дымовое отверстие, где ярким шаром горел золотисто-голубой свет. Точно он был слепой, внезапно прозревший.
— Ты ешь… ешь, Минарин, — напомнил ему Сарамык, совсем не понявший той великой радости, которую испытывал в этот миг старый алтаец.