Днем при свете солнца мука эта была еще выносима. Но, когда стемнело, Минин совершенно перестал чувствовать боль в груди — так сильно овладел им страх темноты и безвыходности. Вечером к нему пришел коммунист Захряпин, сумрачный мужик. Минину он сказал всего десять слов и сидел молча, дежуря по наказу Сергея.
Один раз, едва откашлявшись, Минин неожиданно для самого себя проговорил:
— Овцы надо мною ходить будут… на погосте… Как же быть-то?.. Окся?..
Услышав это, Аксинья, молча сидевшая у печки, решительно подошла к нему.
— Лексей, прими причастье… лекше тебе будет… Прими, Лексей.
Минин через силу повел глаза на то место, где сидел угрюмый Захряпин. Он не видел его при свете едва тлеющей гаснички, в которой вместо керосина горело деревянное масло.
Вдруг Минин усиленно забился в какой-то судороге и тонким, пронзительным и необычайно тягучим голосом завыл:
— Аксинья… О-окся… беги-и…
Захряпин ровно проснулся. Он нагнулся к Минину и проговорил:
— Брось, брось, Минин… Курам на смех…
Но Аксинья, схватив его за ворот, рванула назад. Ее движения были так быстры и неожиданны, что он не успел сопротивляться ей.
— Яша-а, уйди-и!.. Аксишенька, беги скоре-е-е!.. — не переставая, выл Минин.
Тогда Аксинья удвоила силы. Подняв Захряпина, она яростно толкнула его в дверь.
— Ид-ди, ид-ди! Тебе чужая болячка-то не больна-а!.. — надрывно всхлипывая, простонала она.
Потом быстро открыла сундук, порылась там, достала огарок свечки.
Минин все еще выл, торопя ее.
Сняв икону, Аксинья прилепила к ней свечу, зажгла и поднесла к мужу.
— Перекстись, Леня, — сказала она.
Он, перестав выть, только содрогаясь, всхлипывал.
Удушливый приступ кашля завладел им, он со стоном и хрипом через силу втягивал в себя воздух и кашлял снова и снова. Казалось, что мокрота, хлюпающая у него в глотке, задушит его. Взгляд его недвижимо утулился в пламя свечи и жадно поглощал его.
Не дождавшись, когда кончится кашель, Аксинья перекрестила его и сунула ему в руку икону, загородив ладонью пламя, колеблющееся от его кашля.
Он судорожно стиснул икону. На лбу у него выступили серебряные капли пота.
— Руку… пусти… от света, — хрипя, произнес он.
И умолк, пожирая взглядом яркое пламя свечки.
Аксинья накинула на плечи что-то рваное, похожее на шаль, и выбежала.
Сергей спал, когда пришел угрюмый Захряпин. Разбуженный, он неохотно высунул из-под дерюги голову и спросил:
— А?
— Минин прогнал, — буркнул Захряпин и стал вертеть цигарку.
Сергей вспомнил о Романыче, и стало досадно, что нужно вставать с пригретого места. Он молча протянул руку за куревом.
Скручивая папиросу, он опять подумал, что нужно вставать. Но, когда коснулся пальцами ног холодного пола, он снова юркнул с головой под дерюгу, жадно стремясь насладиться теплотой, как приятным вином.
— Ну и черт с ним! Исключим из партии завтра… — раздраженно, почти крикнул он.
И они молча принялись курить.
Когда Захряпин уходил, в дверях с ним встретился священник.
— Сергей Егорыч спит? — осведомился он.
— Нет, — ответил Захряпин и повернул назад к Сергею.
— Как же быть, Сергей Егорыч? — заговорил священник, робко приближаясь к постели, — Аксинья крик подняла… бабы сполошились… Я-то, конечно, отказался.
— Ступайте… черт с ним!.. — протянул Сергей и, повернувшись лицом к стене, дотронулся ладонью к кирпичам и быстро отдернул руку: ему показалось, что он попал в холодную воду. — Черт, говорю, с ним! — еще злей крикнул он и залез под дерюгу с головой.
— Я тоже так думаю, Сергей Егорыч. Пускай! — высказался священник и поспешно ушел вместе с Захряпиным.
Оставшись один, Сергей попытался уснуть. Но сон не шел.
Так, уткнувшись с головой, он лежал, придумывая оправдание поступку умирающего коммуниста.
Внезапно Сергей вспомнил о пьяном мужике, с насмешками провожавшем его вчера. Воспоминание подействовало на него, как звуки тревожного рожка на солдата.
Он вскочил, быстро оделся и пошел к Минину, стараясь догнать священника.
Но священник был у себя дома и готовился к совершению обряда, повествуя бабам о том, что гонение на веру бывало и вдревле и что особенно самаринских коммунистов бранить не стоит… Люди они сговорчивые…
— Им так велено сверху, — добавил он.
На этот раз Сергей не был так красноречив, как вчера. Войдя к Минину, он проговорил:
— Алеша… милый, что ж ты с нами делаешь-то?.. А? Сколько из нашей ячейки на фронте убили… а? А Ваню моего как летось в восстанье искромсали?.. Алеша… ни за что ведь!.. Ваню летось…
Сказал он это с такой неподдельной искренностью, что Аксинья сразу же отошла к печке и села там, где обычно ожидала, когда измученный страхом муж позовет ее.
Минин же, едва осиливая боль, отлепил от иконы свечку и, выпустив икону из рук, пытался столкнуть ее с себя. Сергей понял его и приподнял у него на груди одеяло. Икона сползла и упала за кровать. С трудом переводя дыхание, Минин долго пытался заговорить и не мог. Наконец шепотом он произнес:
— А свечку ты… не туши… Светло… Керосину нет… А то бы с лампой…
Сказав, он на одно мгновенье взглянул в темный угол избы, но тут же оторвал взор и снова впился в пламя.