Собрав остатки растворившихся в водке сил, я осторожно поднялся и, пошатываясь, побрел вслед за женой посмотреть на заболевшую тещу, что, само по себе, являлось совершеннейшим «нонсенсом». Я не помнил Антонину Кирилловну не то, чтобы больной, а просто, хотя бы, в плохом настроении.
Она полулежала в кровати, не в силах, очевидно, даже сесть. Выражение ее осунувшегося потемневшего под глазами лица носило странно виноватый характер, в лихорадочно блестевших глазах ясно читались испуг и сильная растерянность. Когда я вошел, теща слабо улыбнулась мне и хотела что-то сказать, но тонкие посиневшие губы ее бессильно задрожали, слезинка прочертила быстро высыхающую дорожку по желтой щеке. Жалость резанула меня по сердцу, как бритвой.
– Что с вами, Антонина Кирилловна?! – воскликнул я в искреннем порыве, усаживаясь у тещиных ног (у изголовья сидели встревоженные и печальные тесть с Радкой) и пытаясь понять – куда всего за одну ночь могли исчезнуть крепкие розовые щеки и темно-карие веселые глаза. Кто-то начисто высосал из глаз тещи веселье. Почти сразу я обратил внимание на широко раскрытое окно. Перехватив мой взгляд, тесть объяснил:
– К утру дышать тут нечем стало. И душно, как в котельной, и воняло, словно на помойке. Ни черта я не понял, и окно раскрыл. А Тоню, наоборот, морозило, и одеялом, и шалью еще твоей укуталась.
– В смысле? – я внимательно взглянул на тестя, надеясь уловить иронию в его голосе.
– Шаль, что вы с Радкой подарили – на плечах у ней лежала, видно, так понравилась. Насилу я ее у нее оторвал.
Раздался звонок в дверь.
– «Скорая» приехала, – произнес тесть и побежал открывать.
– Голова кружится, – едва слышно ответила и не то чтобы ответила, а еле выдохнула теща. – Ночью закружилась, – она взяла руки дочери в свои, сжала их и боясь отпустить, продолжила: – стало так холодно, сыро, сон мне приснился, как будто в могиле лежу…
– Мама, мама – прекрати! Не говори так, не надо! – закричала как-то по-дурному Радка, но сразу замолчала, потому что зашел врач со «скорой помощи», в руках он держал чемоданчик.
После дежурного вопроса: «На что жалуемся?» – быстро измерил давление, пощупал пульс. Лицо его сразу посерьезнело, он раскрыл чемоданчик, достал шприц, ампулу, содержимое ампулы ввел теще в вену на локтевом сгибе.
Ей сразу сделалось заметно легче: к щекам прихлынула светло-розовая краска, в глазах появилась тень хорошо знакомого мне властного, задорногои жизнерадостного блеска. Тесть и Рада облегченно перевели дух.
– Что со мною, доктор? – уже не заикаясь, и достаточно громко спросила теща.
Врач неопределенно пожал плечами…
– Немного напоминает острый приступ анемии неясного характера. Давление у вас было очень низкое, я его немного поднял, – он нахмурил брови, наморщил лоб, как будто собираясь с разбегавшимися в сторону мыслями, – но, в общем-то, я бы советовал срочно обратиться в поликлинику по месту жительства.
Он еще раз измерил тёще давление и уехал.
Состояние и настроение тещи резко поднялись – как видно, только что уехавший врач знал свое дело. Однако тесть продолжал не спускать с жены напряжённого тревожного взгляда.
– Не смотри ты так на меня, отец! – вроде бы озорно и весело, а на самом деле с плохо скрытой надрывной печалью сказала она напрягшемуся тестю, и я вдруг понял, что теща чего-то страшно боится. Растерянность у нее прошла, остался один страх, постепенно переходивший в панический ужас.
– Мама, так все-таки, расскажи, пожалуйста, подробнее, что же случилось, когда именно, в какой момент и отчего ты почувствовала себя плохо? – потребовала Рада. Теща улыбнулась слабой виноватой улыбкой, как-то неопределенно пожала плечами, просветленным взглядом, полным беспредельной нежности посмотрела на дочь и негромко ответила ей:
– Я не помню, доченька. Было душно, это я помню точно, так мне показалось, когда я вошла в спальню. Но это только так показалось, потому что потом сделалось прохладно, свежо. Ветер, по-моему, на улице дунул сильно, форточку открыл и дверцу от шифоньера, я слышала, когда засыпала, как дверца скрипнула, – она умолкла, потирая лоб пальцами и лицо ее опять обратилось в жалкую маску сплошной растерянности, – да, скрипнула и затем я уснула. Продуло меня, наверное, сквозняком, дрожь такая ужасная под утро забила, как будто на Северном полюсе очутилась я. Или… – она недоумевающе поджала губы, подыскивая, очевидно, подходящее сравнение с тем неприятным и необычным ощущением, что пришлось пережить ей ночью.
– Тебе стало так холодно, что ты пошла к шифоньеру и надела на плечи новую шаль? – нарочито раздельно произнося слова, спросила Рада, и в голосе ее явственно прослушивались тревожные нотки. – Именно – шаль? – уточнила она.
– Да нет, это отец, по-моему, ее мне на плечи накинул, я не вставала никуда, – теща благодарно взглянула на Михаила Ивановича.
Тот удивленно посмотрел на нее, но разубеждать не стал. Во всяком случае, я так понял, что ночью он не вставал и шаль на плечи жене заботливо не накидывал.
