В сенях он повернул эбонитовую ручку рубильника, включавшего освещение птичника, и выскочил во двор, густо заросший мягкой зеленой травкой. Травка оказалась покрытой скользкой прохладной росой и Виктор, невольно заглядевшийся на луну, подернутую трупным зеленым налетом умершего и уже наполовину сгнившего чужого неземного света, проехался твердыми подошвами тапочек по предательской травке и шарахнулся навзничь, не сумев удержать равновесия. Еще в падении Виктор совсем невысоко и недалеко заметил огромного комара, пролетевшего по диагонали сверху вниз на ядовито-зелёном фоне круглого лунного экрана.
Размеры комара потрясли Виктора, он зажмурил глаза и заткнул уши, чтобы не слышать низкого басовитого гуденья, издаваемого чудовищным насекомым. О какой-либо опасности лично для себя Виктор не думал, пребывая в не совсем нормальной уверенности, что пятнадцатисантиметровый комар является плодом его воображения, расстроившегося за последние несколько часов. Когда он открыл глаза, комар, действительно, исчез, и пропало зловещее, басовитое гуденье, сопровождавшее полет адского насекомого.
– Господи!! – не имея в виду именно Бога, через всуе упомянутое имя Его выразил свое испуганное изумление мой друг.
Затем он медленно сел на сырой траве и активно начал вбирать ноздрями влажный воздух, явственно ощущая в нем какую-то совсем, совсем незнакомую примесь, неизвестно о чем напоминавшую – о чем-то грустном, красивом и безнадежном. Именно о таком неясном и неопределенном, безвольно сидя на густой мягкой травке, и думал Виктор в течение пяти-шести минут. А когда он очнулся, то гусиный гогот в птичнике достиг апогея и звучал для хозяина не утихающим гневным укором.
Виктор с трудом поднялся на ноги, его сильно, словно пьяного, качнуло влево, затем вправо, но все-таки ему удалось найти в себе силы не упасть и добраться до двери птичника. Сквозь дверные щели просачивался страшный сиреневый свет и вылетали души кем-то убиваемых (теперь Виктор нисколько не сомневался в этом) гусей. «Господи, спаси и сохрани!» – прошептал воинствующий атеист Виктор и распахнул дверь.
Главная ошибка моего друга заключалась в том, что он полагал, будто бы открывает дверь в птичник, а на самом деле перед ним распахнулась дверь терпингольца – одной из разновидностей апарца, как согласно специальной терминологии, принятой среди сотрудников секретного подотдела ФСБ «Стикс-2», именовались входно-выходные отверстия межпространственных тоннелей, соединяющих параллельные измерения. И в данном конкретном случае просто-напросто сильно не повезло как самому Виктору, так и, особенно, его гусям. И буквально, и образно выражаясь, Викторовы гуси улетели все до одного куда-то в гости к чертовой матери.
Он увидел уже утихавшую метель из белых перьев и услышал утихающее где-то в невообразимой дали печальное гоготанье, настолько печальное, что к горлу подступил противный комок и предательски зачесались глаза – Виктор с ужасающей ясностью представил себя на месте своих гусей, вместо родного тепелого птичника, очутившихся где-то в холодном незнакомом небе над чужими страшными туманными долинами, где звонко щелкали зубами голодные хищные белки, покрытые густой шерстью синевато-стального оттенка…
– Мы раз-зорились, мать! – обиженно и зло крикнул Виктор в пустоту птичника и дальнейшее существование на планете Земля показалось ему потерявшим всяческий смысл…
Несмотря на категоричное утверждение Аймангера, что вне апарца для людей не осталось шансов выжить, со мной, во всяком случае, в первые минуты ничего опасного для жизни не случилось. А как бы даже напротив – жизнь показалась мне, когда я выскочил на крыльцо, веселым, радостным и беспечным процессом, никогда не заключавшим в себе зловещих подтекстов. Лишь только я ступил на крыльцо, покинув темные сени, как в разгоряченное лицо мне дунул тёплый ласковый ветер, наполненный терпкими душистыми ароматами бескрайних неземных прерий и бездонных болот, заросших плотоядными цветами.
Аромат растений Алялватаски оказался настолько насыщенным, что у меня на какой-то миг закружилась голова, я покачнулся и вынужден был ухватиться за перила, успевшие покрыться влажной и немного липкой плесенью. Я еще подумал: ни эта ли янтарно светившаяся плесень издавала столь резкий и сильный аромат, откровенно вызывавший у меня сладкую грусть по тем неведомым далям, о существовании которых я совсем не подозревал до сегодняшнего вечера, и которые навряд ли мне суждено было когда-либо увидеть. А перед глазами моими, между тем, мелькали яркие лиловые, смарагдовые, фиолетовые, изумрудные, нежно-желтые и багрово-алые бесформенные пятна.
