когда меня зовут гудком автомобиля!»
Большое сверкающее окно машины опустилось,
и раздалась музыка, но словно не по радио,
а как из старинных часов
с музыкальным механизмом.
«Это вы бросьте, да, — сказала она. — Не на ту напали.
Пусть я бедная, но я гордая…»
Но все же сбежала по красной плюшевой дорожке вниз,
взглянуть, кто ей сигналил.
На улице на нее посмотрел необыкновенно красивый
мужчина, сказавший:
— Вы босиком, вы забыли туфельки.
Она вернулась обратно, но найти их не могла. У нее был
большой шкаф, снизу доверху набитый шелковыми чулками,
а вот туфель нигде не было.
Между тем человек все сигналил и сигналил, а потом дал газ и уехал.
«Господи боже, — горько плакала она, — что же ты делаешь?
Это был самый добрый человек из всех,
что живут в этом большом городе, почему я, дурочка,
не поехала с ним босиком?»
Нет, автомобильная катастрофа была в общем
несерьезной.
Лишь одна синьора лишилась
своего небесно-голубого глаза.
Горько оплакала один глаз другим
и дала объявление в «Мессаджеро»:
«Куплю глаз
в хорошем состоянии,
небесно-голубой
с зеленоватым оттенком.
Предложения направляйте в редакцию,
готова уплатить любую сумму».
Мадонна мия,
сколько тут пришло предложений!
Наконец даже нашелся
и нужный оттенок.
И операция прошла успешно.
Новый глаз
моргал
и слезился.
Умел смотреть уныло,
преданно,
с огоньком,
млеть от счастья
или утопать в блаженстве.
Но один едва заметный изъян
все же был у него:
точечка,
пятнышко,
крошечная клякса,
укрытая под роговицей.
Та клякса была похожа на маленькую
корку хлеба.
Однажды один человек
разглядывал свои руки
и обратился к ним с такой речью:
— Руки мои дорогие,
к чему вы, собственно, мне?
Последнее дерево я срубил,
тому уже пять лет.
Последнюю женщину обнял,
как, бишь, ее звали?
На скрипке свое сыграл,
давненько уже, давно…
Руки мои дорогие,
к чему вы, собственно, мне?
Тогда правая сказала:
— Вытяни левую, непутевый!
А левая дала совет:
— Вытяни правую, невезучий!
Человек не хотел ни одной обидеть.
И вытянул обе.
Так, стало быть, и нашел им занятие.
Милый боже,
теперь, когда все благополучно кончилось —
благодаря тебе и главврачу доктору Бублику —
исполни еще одно мое желание:
сделай так, чтобы он пришел сегодня трезвым,
пусть, мой боже, он будет побрит,
внуши ему это, заведи в наш сад,
где сейчас цветут пеларгонии,
и шепни: «Нарви большой букет!»
Приведи его сюда, ты же знаешь, сюда ходит
двадцать пятый, я это только так, чтобы ты не забыл.
Верни ему его спокойный ясный взгляд,
который ты замутил, сам знаешь, почему.
Пусть он не будет таким одиноким,
когда мы можем быть вдвоем.
Раз в месяц или в год в какой-нибудь из точек мира
находят старый, в трещинах горшок, а в нем
сестерции или доллары, дукаты, гульдены иль
копу пражских грошей.
Горшок почти всегда сдают в музей,
а вот одну монетку нередко получает
химик-аналитик. Ее он взвесит, тщательно промоет,
прожжет огнем и формулу напишет.
В той формуле ученый не пропустит ничего:
крупинку соли, что попала с потом и слезами,
след ржавчины от скопидомства,
сухую каплю темной крови и жирное пятно
от колбасы.
Ну, а затем, как правило, отметит, что и тогда
на деньгах было много темной липкой
грязи.
— Милая, — спрашивает один, — ты здорова?
— Пан Лоубал, — говорит другой, — штакетник
я для вас уже достал.
— Не могу, — хрипит третий, — у самого ни гроша,
где я на это возьму?
— Сестра! — кричит четвертый. — Не может быть,
сестричка! Сегодня в полпятого утра? Нет!..
— Конечно. — степенно толкует пятый, — Рамбоусек добудет.
— Подожди, Ян, не давай отбой! Почему ты вдруг заговорил на «вы»? Ян!..
А тем временем седьмой ждет за стеклянной дверью:
«Позвонить, что ль, в пивную „У чаши“? Может, сегодня
у Швейка опять картофельные оладьи…»
Кто ты такой, что так со мною споришь?
Кто ты такой, что так кричишь опять?
Что ты твердишь: квартплата, плата, пени…
А где же мне на ту квартплату взять?
Ты мне грозишь: в суде с тобой сойдемся!
Мне наплевать на все, я не пойду к суду.
Хотела бы я знать, как можно осудить
за цепь собачью, за собачью конуру?
Ты все твердишь: квартплата, плата, пени…
А может, спросишь: «Сколько же вам лет?»
Спроси еще: «Сегодня ели, пани?»
Спроси: «Еще вам светит этот свет?»
Давай присядем вместе на ступени,
да спрячь бумагу, она ведь стерпит все.
Спроси: «Где сыновья, где муж ваш, пани?
Вы все им отдали или должны еще?»
Спроси: «Как это все случилось?»
А ну-ка, удивись: «А это, пани, вы?»
По этим вот ступеням все скатилось,
ты видишь, как они уходят вниз?
Ну что стоишь, как кавалер смущенный,
идем в подвал, в котором нету дна.
Идем со мною, человек казенный,
мой джентльмен, проводишь даму, да?
Я ей прямо так и сказал, ваше преподобие:
«Об этом, Верок, не может быть и речи,
он же женатый человек!»
А она все плакала, как окно в ноябре,
и только говорила:
«Я знаю, дедушка,
но что же мне делать?»
Я ей сказал: «Верочка, родная,
в жизни все проходит, остывает,
и потом с трудом вспоминаешь,
как выглядел тот, кто был тебе дорог,
и сам удивляешься,
что целых три месяца подряд
ходил по пять километров
на почту — туда и обратно,
так и не получив ни одного письма».
