Я не знала, чего он дожидается, пока это не случилось. Меня как будто залило густым молоком. Рот наполнила рвота, я сплюнула и откашлялась. Роман откатился в сторону. Он вытерся майкой, встал и натянул брюки.
— Если ты хоть что–то скажешь Тасси, то горько об этом пожалеешь. Тасси на тебя наплевать. Чем скорее ты это уразумеешь, тем лучше.
Шаркая ногами, он начал подниматься по ступенькам. Дойдя до верхней, он остановился, вытер мокрое от пота лицо, оглянулся и пристально посмотрел на меня, как будто это я заставила его сделать то, что он сделал.
Немного выждав, я схватила кусок грубой мешковины, ведро с водой и принялась отскребать себя, как будто была вся в дерьме. Вода стала розовой и мутной от моей крови и той гадкой слизи, что продолжала из меня вытекать. Я глубоко засунула в себя пальцы, чтобы во мне ничего от него не осталось. Не осталось и следа от него. Потом я затаилась во дворе и ждала, пока в сумерках на дороге не появились их силуэты. Они приближались, как видение: моя тетя и державшиеся за руки Вера и Вайолет. Они шли медленно, как будто впереди у них была вечность. Бедра колышутся из стороны в сторону, плечи отведены назад, пакеты с булочками и пирожными качаются в такт ходьбе. Ага, подумала я, вот почему вы не пришли вовремя, потому что бредете как во сне. Они не видели, как я прокралась в дом. Когда они вошли, я уже лежала в кровати, с головой укутавшись в простыню.
Я слышала, как в кухне тетя Тасси напевает знакомую песню. От этой песни мне всегда становилось грустно, как будто в ней говорилось обо мне.
Девочка с темной кожей,
Не убегай, оставайся дома.
Отец твой помочь не сможет,
Уплыл далеко–далеко.
Девочка с темной кожей,
Сиди дома, расти ребенка,
Отец твой уже не вернется,
Уплыл далеко–далеко.
У нее красивые глазки.
Ей трудно живется на свете.
Она в погоне за счастьем
Убегает вдаль на рассвете…
Я не выходила из комнаты, и когда Вайолет позвала меня пробовать кокосовый торт, я сказала ей, отстань, я заболела. До меня доносились их голоса. Вера смеялась, потому что Роман спал на крыльце с открытым ртом и туда чуть не залетела муха.
— Папка ловит мух, — заливалась она. — И чего они не могут спокойно пролететь мимо его рта?
Со двора доносилось пение сверчков, что–то шуршало в траве, возможно, одна из коз. Видели ли они, что произошло?
Немного позже тетя Тасси принесла мне поднос с тарелкой каллаллу[4] и булочкой. Я сказала, что ничего не хочу. Она поставила поднос на маленький столик и присела на край кровати.
— Селия, тебе нужно что–нибудь съесть.
Я плотнее натянула простыню.
— Иногда ты бываешь ужасно упрямой. Давай съешь хоть что–нибудь.
— Может, меня тошнит от твоей стряпни.
Я знала, что это ее обидит. Тетя Тасси тут же встала и вернулась в кухню. Я слышала, как она говорит, что в жизни не видала такого грубого и капризного ребенка, как Селия, и что, должно быть, она унаследовала это от отца, потому что у них в семье никогда таких не было. Потом я услышала Романа:
— Она слишком много о себе воображает. Точь–в–точь как Сула.
В этот вечер, впервые за много недель, Роман остался дома. Тетя Тасси даже спросила его, как же так, ведь сегодня в деревне намечается большая пьянка в баре дядюшки К, а Роман ответил, что он готовится к Великому посту, так что пусть она пользуется моментом.
Вера и Вайолет улеглись в постели. Когда они заговорили со мной, я притворилась, что сплю. Тетя включила радио; передавали какую–то старинную испанскую музыку. Услышав звяканье стекла, я предположила, что они пьют ром. Затем послышались топот и шарканье ног по деревянному полу — я поняла, что тетя танцует. Мне уже приходилось видеть, как она для него танцевала. Приподняв края юбки, она ритмично вращала бедрами, которые, казалось, двигались сами по себе, независимо от остального тела, призывно поглядывала через плечо, поводила глазами и медленно раздвигала в улыбке широкий рот, демонстрируя лучшее, что у нее было — сверкающие белые зубы. Когда она такое проделывала, Роман не отрывал от нее глаз. Если это происходило в моем присутствии, мне становилось за нее стыдно.
Вскоре я услышала, что они топчутся уже вдвоем. Приоткрыв дверь и выглянув, я увидела, как Роман, обхватив обеими руками тетину широкую талию, жадно покусывает ее шею.
Потом я слышала, как она хихикает, укладываясь в широкую старую кровать, которую прислали из поместья, где работала тетя Сула. Как заскрипел матрас и затрещала проржавевшая рама, когда Роман навалился на тетю Тасси. Я слышала, как он с хлюпаньем бьется об нее, как волна бьется о борт корабля. Как он сопит и постанывает. До меня донеслись захлебывающиеся, пыхтящие звуки, и я поняла, что они исходят от моей тети. Она выкрикнула его имя. Потом еще раз. Под конец раздался громкий гортанный стон Романа и одновременно протяжный глубокий тетин вздох.
В последовавшей за этим тишине, при ярком свете луны я затолкала в свой школьный ранец столько одежды, сколько туда поместилось. Потом я надела синее платье на чехле, которое надевала только в церковь и в гости, и туфли, начищенные еще накануне.
