Доктор Эммануэль Родригес с озабоченным видом провел пальцами по волосам. Он выпрямился, и я впервые обратила внимание, что его лицо, шея и руки гораздо темнее, чем все тело. Ты белый, подумала я, и без одежды кажешься гораздо тоньше, чем я представляла. И тут же удивилась: а какое мне дело до того, белый он или черный, тонкий или толстый.
Мы должны были остаться в «Авалоне» еще на день. После того как Элен Родригес ушла в дом, мы все обсыхали на солнышке и вдруг услышали, как она нас зовет. Я подняла голову. Элен Родригес, высокая и прямая, стояла над нами на балконе. Снизу казалось, будто она парит в воздухе. Она сказала:
— Я хочу уехать.
Доктору Эммануэлю Родригесу пришлось в одиночку добраться до противоположного конца острова — сначала вплавь, а потом продираясь через густую растительность — и найти единственный обитаемый дом, где, по счастью, оказалась лодка, которой мы смогли воспользоваться, чтобы вернуться на Тринидад.
Позднее Марва рассказала мне, что мадам не любит принимать у себя гостей, из–за чего, вероятно, все и произошло.
— Ты никогда не замечала, что здесь никто не бывает? А ведь доктор знаком с кучей людей. Мадам не любит развлекать гостей. Ей не нравится, когда у нее в доме чужие люди. Спроси Вильяма, он тоже знает. — Потом она вдруг добавила: — Если только это не связано с тобой.
— Со мной? Какое я могу иметь к этому отношение?
Больше мы никогда не ездили в «Авалон».
Однажды утром за завтраком, по обыкновению просматривая почту, доктор Родригес вдруг протянул мне один из конвертов. Я сразу поняла, что это письмо от тети Тасси. Адрес был выведен старательным и аккуратным почерком Веры. На конверте стоял штамп почтового отделения Скарборо. Доктор сказал:
— Надеюсь, хорошие новости.
— Да, сэр. Конечно, — ответила я, пряча письмо в карман фартука.
Прошла неделя, прежде чем я его вскрыла.
Дорогая Селия,
Спасибо за телеграмму. Она пролежала в доме два месяца. Дядя Роман куда–то ее засунул и забыл мне сказать.
Я очень рада, что у тебя все нормально. Дядя Роман рассказал мне обо всем, что ты говорила в тот день: что ты меня ненавидишь, что я никогда не была тебе матерью, что ты ненавидишь своих кузин, потому что они избалованы, — какие–то страшные, ужасные вещи, а потом я увидела, что ты взяла все деньги, которые я так долго собирала, и я очень, очень расстроилась. Но потом, когда от тебя так долго ничего не было, я начала волноваться. Селия, думай как хочешь, но я всегда делала все, что было в моих силах.
С любовью, тетя Т.
Ночью, взяв письмо, я вышла во двор и села на скамейку возле своей комнаты. Я еще раз перечитала письмо. Потом я посмотрела наверх и сквозь ветви деревьев увидела небо — черное и совершенно пустое. На нем не было ни звезд, ни планет, ни даже краешка луны. Ничего не двигалось, как будто я смотрела на картину. И в первый раз с тех пор, как я уехала из Черной Скалы, я заплакала.
Я оплакивала все то дурное, что со мной приключилось. То, что сделал Роман. И желтую лихорадку. Плакала, потому что вынуждена жить с совершенно чужими людьми. Плакала из–за тети Тасси с ее зашоренностью. Я плакала по своей умершей матери и отцу–англичанину, где бы он ни был. Я плакала, потому что мне было жалко Веру и Вайолет, которые, как и я, не знали своего настоящего отца, но которым было еще хуже, чем мне, потому что вместо отца у них был Роман Бартоломью. Я выкрикнула: «Они даже называют его папой». Я оплакивала умершего Александра Родригеса. Плакала, потому что боялась будущего. Я вспоминала то, о чем предупреждала миссис Джеремайя: я сама буду виновата в том, что у меня будет трудная жизнь. В конце концов река печали, которая текла из моего сердца, вышла из берегов.
Я так рыдала, что не слышала, как во двор вышел доктор Эммануэль Родригес. Он неожиданно появился передо мной, и я, оторопев, вскочила со скамейки. Свет из моего окна падал на его лицо, оно показалось мне не таким, как всегда.
— Селия, что случилось? Я услышал тебя из дома.
— Ничего. Совершенно ничего. — Вытерев глаза, я уставилась вниз, на землю.
Он сказал:
— Селия, пожалуйста, сядь.
Он произнес это совсем другим тоном, чем в тот день, когда я впервые появилась в доме, мы сидели в гостиной, и он показывал мне список обязанностей. Не так, как взрослый мужчина обращается к девочке, и не так, как хозяин обращается к служанке, и не так, как начальник обращается к подчиненному. Он говорил так, как мужчина говорит с женщиной. Тоном, который я еще не могла распознать. Не понимая, что делать, я села на скамейку, выгнув спину и старательно глядя в сторону.
— Ты плакала из–за того, что написано в письме? Или тебя кто–нибудь обидел? Тебе здесь плохо? Ты несчастлива? — Я чувствовала на себе его испытующий взгляд, пронзительный, как луч полицейского прожектора.
Он отвел от моей щеки прядь волос и заложил ее за ухо. Я оцепенела. А он вдруг взял в ладони мое лицо и повернул к себе. Наверно, я смотрела на него, как на сумасшедшего, но это уже не могло помешать тому, что произошло в следующую минуту.
