Тамана… Место, где ничего не меняется и где тем не менее все изменилось. Когда оказалось, что мне некуда деваться, я думала, что смогу там жить. Что этот белый человек что–нибудь для меня подыщет. Что моя тетя обо мне позаботится. Ее дом был моим домом. Я могла объезжать поля, играть с детьми, чистить конюшни. Это могло стать моей жизнью. Но я его разочаровала. Та, которую я любила, моя обожаемая тетя, умерла. Меня больше не хотели там видеть.
У меня ничего нет. Мне некуда идти. Если я вернусь в Черную Скалу, все станут говорить: «Ну конечно, Селия сбежала, чтобы устроить себе жизнь, а когда ничего не вышло — вернулась не солоно хлебавши. Посмотрите, к чему она пришла! Ни отца, чтобы признал ребенка, ни денег, чтобы его кормить!»
В результате я живу в Лавентиле в одном доме с двумя мужчинами — один из которых очень некрасивый, но добрый, а другой — смазливый мерзавец — и с их матерью, и, в конце концов, видимо, выйду замуж за некрасивого, и что потом? Ждать, пока умрет их мать, чтобы можно было считать жалкий маленький домик своим? Люди будут спрашивать: а откуда взялся ребенок? Этот маленький полукровка?
Деньги дают свободу. У меня почти нет денег. И нет свободы. Я сказала себе, что не хочу жить. Все дороги ведут в никуда. Деньги. Деньги. Если бы только у меня было больше денег. Если бы я могла поехать в Англию и найти своего отца. Он может оказаться богачом, а может — нищим. Ну и пусть. Он все равно захочет меня увидеть. Я — его плоть и кровь. Если моя кожа покажется ему слишком темной, я могу скрести ее лаймом, чтобы она посветлела. В Англии я смогу начать с чистого листа. Я могу работать поварихой в ресторане, или швеей, или няней. Я могу поступить в университет. А потом стать учительницей. Если ты хорошенькая, это еще не значит, что ты не должна учиться и не можешь чего–нибудь добиться в своей жизни. Деньги. Если бы только у меня были деньги. С деньгами я бы начала все сначала. Ты умрешь не в этой стране. Так она сказала. Миссис Джеремайя сказала: «Селия делает то, что хочет Селия. Тебя не волнует, что произойдет, лишь бы заполучить то, что тебе хочется. Ты должна это получить, и точка».
«Ты умрешь где–то за границей». Но сначала я как–то должна оказаться за границей.
Вильям первым пришел домой. Его мать пошла в больницу навестить Руби и должна была вернуться только к вечеру. Я смутно помнила об этом, что–то такое она говорила сегодня утром. Но теперь я не обратила бы внимания, даже если бы королева Елизавета Вторая вдруг вздумала посетить Лавентиль.
Скорее всего, Вильям услышал меня, еще поднимаясь к дому. Сначала он решил, что это кричит собака или кошка, попавшая в какую–то ловушку, но потом каким–то образом догадался, что это Селия. Перепрыгивая через ступеньки, он влетел в дом. Когда открылась дверь, я испуганно повернула к нему мокрое и опухшее лицо. (Позднее он сказал: «Ты была сама на себя не похожа!») Он решил, что произошло что–то ужасное. «Что это, Селия? Что это?» Я лежала, скорчившись, на полу. Он попробовал приподнять меня, но я была тяжелая, как скала. Все во мне кричало: вниз, вниз, вниз. Вильям выкрикнул мое имя. Это ничего не изменило, я по–прежнему пребывала неизвестно где. До меня не доходили ни свет, ни звуки. Он обнял меня за спину и начал нежно покачивать, как ребенка. Пока, наконец, мое дыхание не начало выравниваться и рыдания перестали идти сплошными волнами. Потом они совсем стихли.
— Поговори со мной, Селия, — сказал Вильям, умоляюще глядя на меня. — Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.
Мы вышли из дома и направились на окраину поселка. Я еще ни разу там не была. Мы проходили мимо бедных, готовых обвалиться лачуг. Некоторые из местных жителей при нашем приближении бросали свои занятия и смотрели на нас. Многие говорили «Добрый день» или просто приветственно махали рукой, и я понимала, что они знакомы с Вильямом. Один мужчина спросил:
— Вильям, ты сегодня играешь на карнавале? Слыхал, сколько народу нынче в Порт–оф–Спейн?
Другой сказал:
— Скажи матери, завтра я занесу ей черный пудинг.
Вильям дал понять, что у него нет времени на разговоры.
И мы пошли дальше. В свете яркого золотистого дня мы шагали по извилистой тропинке, окруженной высохшим диким кустарником, пока не вышли на открытую зацементированную площадку. Здесь валялся всякий хлам: поломанные стулья, рваные матрасы, старая одежда. Впереди виднелась церковь, у основания которой возвышалось тридцатифутовое каменное изваяние Девы Марии Лавентильской. Я никогда не подходила к ней, только несколько раз видела издали, проезжая по шоссе. Но вблизи она выглядела совсем по–другому. Длинное одеяние складками ниспадало к босым ногам. На голове у нее была корона. В выражении ее лица — доброго и серьезного, не было скорби, но глаза казались наполнены сочувствием: сочувствием ко мне, к Вильяму, ко всему миру.
И здесь, на пыльной площадке у ног Девы Марии, я призналась Вильяму, что беременна. Он был ошеломлен. Уставившись на меня так, будто я говорила на иностранном языке, он спросил:
— Давно?
