— Ах да, для нашей именинницы!
Я гадала, пойдет ли он в дом и ляжет спать или сначала поест, а потом ляжет. Обычно это зависело от того, насколько он пьян. Я знала, что на плите стоит большая кастрюля еще теплого пилава — это было одно из его любимых блюд. Я прислушивалась, ожидая услышать его шаги у себя над головой. Но слышала только громкое чириканье кискаду, повторявшего: «Чё он грит? Чё он грит?» Поэтому я очень удивилась, подняв голову и обнаружив, что Роман растянулся на лестнице и наблюдает за мной.
— Что это у тебя там? — поинтересовался он. — Нет ли там чего-нибудь для дядюшки Романа?
— Всякий старый хлам с пляжа, — я встала и начала быстро собирать свои вещицы.
— Селия всегда
А потом — не знаю, спрыгнул он или съехал вниз по ступенькам, — но в следующий момент он уже был возле того места, где я стояла, стараясь отряхнуть школьную форму. Роман ухватился за столб, но все равно его раскачивало, как в лодке. Когда я попыталась обойти его, он ухватил меня за руку.
— Открой мне свой секрет, Селия. Расскажи мне что-нибудь. — От него несло ромом, глаза разъезжались в разные стороны. Подумав, что он выглядит больным, я двинулась к лестнице, но он продолжал меня удерживать.
— Неужели у тебя нет секретов? — Роман глупо ухмыльнулся.
— У тебя воняет изо рта, — прошипела я. — Вот и весь мой секрет. — И я снова попыталась вырваться.
— Ах ты, мерзкий мешок дерьма, — сказал он, еще сильнее вцепившись мне в руку. Я почувствовала, как его вторая рука лезет мне под платье.
— Отпусти меня, — потребовала я.
Но его пальцы только поползли еще выше.
— Хочешь побаловаться? Хочешь получить удовольствие, мисс Задавака?
Прежде чем я успела что-нибудь понять, он швырнул меня на землю. Лежа в пыли, я прошептала «дядя Роман» и попыталась встать. Господи Иисусе, помоги мне, взмолилась я, но не ощутила Его присутствия. Маленькие глазки Романа стали совершенно дикими. Он опрокинул меня на спину. Я воскликнула: «Что ты делаешь, что ты делаешь?» Потом я сказала: «Пожалуйста, дядя Роман», — и еще раз попробовала встать. Он больно ударил меня в бок, и я скорчилась на земле. Он снова ударил меня. Я подумала, что он сошел с ума. Потом, подняв взгляд, я увидела, что он стоит надо мной и возится с застежкой своих замусоленных штанов. Я прошептала: «О нет, Господи, о нет!», и посмотрела в сторону, и увидела солнечные лучи, прорвавшиеся сюда, под дом. Если бы я могла встать, думала я, если бы я могла встать и убежать через двор и дальше по дороге в деревню. Но я не могла встать. Когда я снова подняла глаза, брюки Романа уже болтались вокруг колен.
— Снимай трусы.
Что-то в его глазах сказало мне, что если я не послушаюсь его, то умру. Я стянула трусы. И начала плакать — не так, как я обычно плакала, а скулить, как побитый котенок. Он уже стоял надо мной на коленях и из волосатого гнезда у него между ног торчала прямая змеиная головка. Я сказала: «Пожалуйста, дядя Роман, пожалуйста». Он попытался засунуть ее мне в рот, но я отвернулась. Несколько мгновений он выглядел озадаченным, но потом взял ее в руку и начал теребить. Я подумала, может быть, это все, может быть, больше он ничего не сделает, но почти сразу поняла, что это еще не все, потому что уж слишком давно и слишком сильно ему этого хотелось, и он прижал меня одной рукой к земле, а другой задрал мне платье и ногами пригвоздил мои колени.
