Роману пришлось приложить всю свою силу, чтобы проникнуть в меня, потому что, когда он вытащил руку, я постаралась зажаться. Он поплевал на пальцы и натер слюной головку. Потом он начал пристраиваться у меня между ног, только я не пускала его, я зажималась изо всех сил, и он таранил меня снова и снова, пока не прорвался внутрь, и опять таранил и крушил, пока уже полностью не залез в меня и на меня. Мне казалось, сейчас он разорвет меня изнутри, мое тело распадется на две половинки, как туша, что как-то висела в мясной лавке. Не знаю, как долго это продолжалось, я только видела, что он чего-то добивается с перекошенным от напряжения лицом — настолько искаженным, что если бы в этот момент мне сказали: «Это Роман Бартоломью», я ответила бы: нет, что вы, я не знаю этого человека. Слезы текли у меня из глаз. Я зажмурилась, потому что поняла: если я смогу думать о чем-нибудь другом, представлять что-нибудь другое, я могу спастись. И я увидела почтовую открытку с видом Саутгемптона, увидела людей на пристани, и серое небо, и чаек, парящих над миром… Как вдруг сильная оплеуха вернула меня назад, и я снова оказалась там же, в пыли под домом. Роман выглядел совершенно обезумевшим; как видно, он испугался, что я вот-вот отключусь. Потом он продолжил. И я уже понимала, что должна держать глаза открытыми.
Я не знала, чего он дожидается, пока это не случилось. Меня как будто залило густым молоком. Рот наполнила рвота, я сплюнула и откашлялась. Роман откатился в сторону. Он вытерся майкой, встал и натянул брюки.
— Если ты хоть что-то скажешь Тасси, то горько об этом пожалеешь. Тасси на тебя наплевать. Чем скорее ты это уразумеешь, тем лучше.
Шаркая ногами, он начал подниматься по ступенькам. Дойдя до верхней, он остановился, вытер мокрое от пота лицо, оглянулся и пристально посмотрел на меня, как будто это я заставила его сделать то, что он сделал.
Немного выждав, я схватила кусок грубой мешковины, ведро с водой и принялась отскребать себя, как будто была вся в дерьме. Вода стала розовой и мутной от моей крови и той гадкой слизи, что продолжала из меня вытекать. Я глубоко засунула в себя пальцы, чтобы во мне ничего от него не осталось. Не осталось и следа от него. Потом я затаилась во дворе и ждала, пока в сумерках на дороге не появились их силуэты. Они приближались, как видение: моя тетя и державшиеся за руки Вера и Вайолет. Они шли медленно, как будто впереди у них была вечность. Бедра колышутся из стороны в сторону, плечи отведены назад, пакеты с булочками и пирожными качаются в такт ходьбе. Ага, подумала я, вот почему вы не пришли вовремя, потому что бредете как во сне. Они не видели, как я прокралась в дом. Когда они вошли, я уже лежала в кровати, с головой укутавшись в простыню.
Я слышала, как в кухне тетя Тасси напевает знакомую песню. От этой песни мне всегда становилось грустно, как будто в ней говорилось обо мне.
Я не выходила из комнаты, и когда Вайолет позвала меня пробовать кокосовый торт, я сказала ей, отстань, я заболела. До меня доносились их голоса. Вера смеялась, потому что Роман спал на крыльце с открытым ртом и туда чуть не залетела муха.
— Папка ловит мух, — заливалась она. — И чего они не могут спокойно пролететь мимо его рта?
Со двора доносилось пение сверчков, что-то шуршало в траве, возможно, одна из коз. Видели ли они, что произошло?
Немного позже тетя Тасси принесла мне поднос с тарелкой каллаллу[4] и булочкой. Я сказала, что ничего не хочу. Она поставила поднос на маленький столик и присела на край кровати.
— Селия, тебе нужно что-нибудь съесть.
Я плотнее натянула простыню.
— Иногда ты бываешь ужасно упрямой. Давай съешь хоть что-нибудь.
— Может, меня тошнит от твоей стряпни.
Я знала, что это ее обидит. Тетя Тасси тут же встала и вернулась в кухню. Я слышала, как она говорит, что в жизни не видала такого грубого и капризного ребенка, как Селия, и что, должно быть, она унаследовала это от отца, потому что у них в семье никогда таких не было. Потом я услышала Романа:
— Она слишком много о себе воображает. Точь-в-точь как Сула.
В этот вечер, впервые за много недель, Роман остался дома. Тетя Тасси даже спросила его, как же так, ведь сегодня в деревне намечается большая пьянка в баре дядюшки К, а Роман ответил, что он готовится к Великому посту, так что пусть она пользуется моментом.
