Было бы неправдой сказать, что Вильям мне не нравился; мне просто не хотелось думать о нем иначе, как о друге. Меня устраивало существующее положение вещей; я не хотела ничего менять.
Когда дом затихал, я, сидя в своей комнате или на скамейке в саду, вдруг ловила себя на мыслях о Черной Скале. Мысли о тете Тасси вызывали подавленность и грусть. Воспоминания о кузинах — легкое раздражение. О Романе Бартоломью я старалась вообще не думать. Я жалела о том, что не смогла проститься с мисс Маккартни. Закрывая глаза, я как будто снова переносилась в школу: вот он, мой класс, моя деревянная парта в первом ряду, картинки на стенах, а на задней стене — карта мира и розовый силуэт на ней — Англия. Джоан Мэйнгот подпрыгивает на носочках, а рядом с ней — очередной приятель. Я ей больше не завидовала. Все это уже не имело значения; Черная Скала была далеко. Для меня там уже не было места.
В одну из таких тихих ночей, пытаясь отбросить воспоминания, как ненужные вещи, которые засовывают в сундук, я и решила съездить в Таману повидаться с тетей Сулой.
Поговорив с миссис Родригес, я в коротеньком письме сообщила тете Суле, что хотела бы навестить ее в один из майских уик-эндов. Она тотчас ответила:
Дорогая Селия,
Не могу передать, как я счастлива получить от тебя весточку. Насколько я поняла, ты работаешь в Порт-оф-Спейн в той семье, о которой ты упомянула. Я всегда рада тебя видеть, так что просто дай мне знать, когда ты хочешь приехать. Лучше всего, если тебя кто-нибудь отвезет. Если не получится, то можешь доехать автобусом до Аримы и там пересесть. Автобус в Таману ходит два раза в день. Напиши мне. Чем скорее, тем лучше. Жду с нетерпением.
Это был мой первый выходной за несколько месяцев. Соломон приехал в семь утра. Услышав автомобильный гудок, я положила в сумку бумажный пакет с приготовленным на нас двоих ланчем. Я взяла с собой запасную одежду, потому что не знала, в каком виде доберусь до Таманы, — мне сказали, что дорога займет не меньше трех часов. Вот почему Соломон запросил целых пять долларов, чтобы оправдать бензин и износ покрышек на проселочных дорогах: «Ты же знаешь, какие ужасные эти деревенские дороги. Сплошные ухабы». Если бы это был кто-нибудь другой, он потребовал бы еще больше, но поскольку это я, а он знает, как ко мне относится Вильям, он готов уступить. К тому же ему тоже надо в те края — навестить его приятеля Натаниэля.
Вильям сказал, что цена не так уж высока — учитывая, что Соломон продаст родную мать, если это будет сулить ему хорошую прибыль. Я сказала:
— Кончится тем, что твой брат окажется в тюрьме, как и его отец.
Вильям покачал головой:
— Уж кто-кто, а Соломон из любого дерьма вылезет свеженьким и благоухающим.
Небо было голубым и прозрачным, солнце сияло. Иногда бывает, что все вокруг: дорожные знаки, дома, цветы — кажется особенно ярким. Когда солнце поднимается высоко, свет становится слепящим. Стояла засуха, поэтому все было покрыто пылью. Земля вокруг Саванны походила на высушенные на солнце старые кости, и когда по ней проносился конь, или автомобиль, или порыв ветра, в воздух поднимался широкий шлейф пыли. Деревья поуи уже почти отцвели, только на двух-трех цветы еще держались на бледных ветках, да кое-где лежали небольшие розовые и желтые кучки опавших лепестков.
Соломон ехал через восточную часть города, мимо больницы, бензоколонки, по окраинам Лавентиля, где все было по-прежнему — такие же темные, старые, обветшалые домишки. Наконец мы выехали на шоссе. Большая часть машин ехала нам навстречу, так что дорога была относительно свободна. Казалось, что это совсем не та дорога, по которой мы с Вильямом ехали в ночь моего приезда с Тобаго. Я не помнила, чтобы она была такой разбитой и такой шумной, что даже было трудно разговаривать.
— Ну что, как дела? Как твой бизнес?
— Какой именно? — Соломон цедил слова с таким видом, будто это требовало неимоверных усилий.
— Доставка продуктов, разве ты не этим занимаешься?
— Этой ерундой я занимаюсь только время от времени; сейчас у меня полно других, более важных дел.
Он правил одной рукой, а во второй держал сигарету.
