Он слегка укусил меня за шею. Совсем не больно. Доктор Эммануэль Родригес никогда не бывал груб. Потом он прижался губами к моей груди. Он очень любил это делать. Затем он спустился ниже, к животу, и на минуту замер, вдыхая запах моей кожи. Взяв подушку в вышитой наволочке, он подсунул ее мне под бедра, чтобы приподнять их повыше. Раньше он никогда так не делал. Потом он спустился еще ниже, так что его голова оказалась у меня между ног и мне были видны только его густые темные волосы. Очень нежно он приподнял и широко развел мои ноги. У меня появилось ощущение, будто меня выставили напоказ перед целым светом. Я хотела, чтобы он остановился. Но он оставался там. Он оставался там, держа меня за ноги и вылизывая жадно, как изголодавшаяся собака. И вскоре мне уже не хотелось, чтобы он останавливался. Никогда еще мне не было так хорошо. Потом он перевернул меня, приподнял за талию, и я оперлась на руки. Сквозь белую москитную сетку я смотрела на фотографию Элен Родригес. Он снизу вверх вошел в меня и начал двигаться короткими толчками. Мне казалось, что я вот-вот взорвусь.
— Иди сюда. — Он сорвал у меня с головы ленту и запустил руки в рассыпавшиеся длинные волосы. — Как будто львиная грива.
Потом он опрокинулся на спину и привлек меня к себе. Он любил, когда я была сверху, потому что, как он говорил, «ты выглядишь такой серьезной». Я же при этом всегда чувствовала себя скованно: у меня было ощущение, будто меня разглядывают, как под микроскопом. Ему нравилась эта поза; когда я немного наклонялась вперед, он мог держать мои груди. Он говорил: «Если бы ты только могла видеть то, что вижу я». Я получала больше удовольствия, если не стояла на коленях, а сидела над ним на корточках. Почему-то у меня при этом совсем не уставали ноги. «Что значит молодость», — говорил он.
Когда все закончилось, я легла рядом с ним. Положив голову ему на грудь, я думала о том, какие мягкие у него волосы и как бы я хотела вот так лежать рядом с ним как можно дольше. Переполненная теплом и любовью, я размышляла о том, как сильно люблю доктора Родригеса, когда с улицы донесся характерный звук подъезжающего «хиллмана». Хлопнула дверца машины, знакомо заскрипели ворота.
— Неужели это Элен? Не может быть, они же совсем недавно уехали.
Выскочив из спальни, я перебежала в детскую ванную и заперлась там. Впопыхах натягивая платье, я слышала, как машина въезжает в гараж. Встав на край ванны, я выглянула в окно. Джо закрывал ворота. Еще раз хлопнула дверца машины.
Миссис Родригес, белая как полотно, стояла посреди холла. Доктор Эммануэль Родригес заботливо обнимал ее за узкие плечи. Он помог ей сесть в кресло. Консуэла еще в машине, сказал он, вместе с Джо. Я побежала в гараж; Консуэла как раз начала плакать.
— У мамы мигрень, — ровным голосом произнес Джо. — Но мы все равно поедем на пляж? — Затем он посмотрел на меня и состроил гримасу: — Что это ты сделала со своими волосами?
Теперь Элен Родригес сидела уже за столом и пила воду.
— Селия, не могла бы ты закрыть жалюзи в нашей комнате, — попросил доктор Эммануэль Родригес, многозначительно посмотрев на меня.
Держа на руках Консуэлу, я побежала наверх. Она никак не могла успокоиться, по маленькому покрасневшему личику текли слезы. Я опустила ее в кроватку.
— Тихо, — сказала я, — я сейчас вернусь.
В спальне я закрыла жалюзи и включила вентилятор. Наспех расправив простыни, я поискала на полу свою ленту для волос, но не нашла. Я подумала о том, не поменять ли постельное белье, но решила, что тогда она наверняка догадается.
Из коридора я услышала, как доктор Эммануэль Родригес говорит:
— В доме должно быть тихо. Голоса, музыка, любой шум — все это очень болезненно действует на маму. Ты понял меня, Джо?
Джо выглядел так, будто готов был расплакаться.
— Все готово, Селия?
— Да, сэр.
Доктор Эммануэль Родригес вместе с женой удалились в спальню, закрыв за собой дверь. Почти сразу они начали о чем-то спорить, она заговорила высоким напряженным голосом. И прежде чем мне удалось увести Джо — я тянула его за руку, я уговаривала его, пожалуйста, пойдем посмотрим, как твоя сестра, она там плачет одна — мы услышали отчаянные, горькие всхлипывания его матери.
Через некоторое время она вызвала меня звонком. В комнате было темно как в могиле, Элен Родригес, свернувшись калачиком, прятала голову под подушкой. Я подумала: интересно, как она дышит? И сохранился ли на простынях мой запах? Почувствовала она его или нет? Она не сразу заметила мое присутствие; мне пришлось дотронуться до ее руки, похожей на тонкую белую палочку. Миссис Родригес отодвинула подушку и открыла глаза — сузившиеся и полные боли. Она заговорила тихо, едва слышно: поеду ли я на пляж вместе с доктором Родригесом и детьми? Она так давно обещала свозить их искупаться.
— Джо так ждал этой поездки. Я знаю, ты тоже любишь море. — И еще настойчивее: — Ты же любишь море?
Я ответила:
— Да, конечно. Может быть, вам что-нибудь принести?
— Нет, — сказала она. — Лучше поезжайте поскорее. Я хочу, чтобы вы все уехали.
