Доктор Эммануэль Родригес был не такого высокого мнения о тринидадских девушках, как Вильям. Да, соглашался он, на Тринидаде рождаются красивые женщины, в основном благодаря смешению рас, но и на других карибских островах женщины не хуже. И разве он может говорить, что английские девушки некрасивые, когда он сам женился на одной из них.
— Трудно представить себе что-нибудь более английское, чем моя жена. Она была воплощением того, что называется «настоящая английская роза».
Мы лежали в моей постели, было уже довольно поздно.
— Она и сейчас английская роза?
Он не ответил. Вместо этого спросил:
— А как насчет тринидадских мужчин? Они тебе нравятся?
Я знала, что он имеет в виду Вильяма.
— Некоторые — да. Но далеко не все.
— Кто был твоим первым мужчиной, Селия?
Доктор Эммануэль Родригес, казалось, не имел ничего против того, чтобы мы с Вильямом встречались. Да и мог ли он возражать, если это была его собственная идея. Я ужаснулась, когда он впервые предложил, чтобы я время от времени ходила куда-нибудь с «садовником» (так он иногда называл Вильяма), потому что это положит конец всем подозрениям, которые может питать относительно нас его жена или кто-то еще.
— Как я могу встречаться с кем-то другим?
Он сказал:
— Дело совсем не в этом. Тебе вовсе не нужно хоть что-то ему позволять. Тебя это ни к чему не обязывает. Дело в том, чтобы положить конец разговорам. Пустить по ложному следу.
Очень скоро я убедилась, что он был прав.
На следующее утро после нашего первого свидания Элен Родригес, даже не умывшись, прибежала на кухню в халате и тапочках.
— Как все прошло, Селия? — приглушенным голосом спросила она. — Ты довольна?
Я продолжала протирать полки шкафчика.
— Да, миссис Родригес, спасибо, я очень хорошо провела время.
— Прекрасно! — сказала она, явно сгорая от желания узнать подробности. — Приятно слышать. Вы ходили в кино?
Не оборачиваясь, я ответила:
— Да, мадам. Мы смотрели «Унесенные ветром».
— Как романтично! — Из узла у нее на голове выскочила прядь, она подняла ее наверх и заколола. — Как ты думаешь, вы еще пойдете куда-нибудь вместе?
Это прозвучало, как будто мы были подругами и привыкли обмениваться секретами.
Я прополоскала тряпку в тазике и тщательно выжала. Потом я стала протирать большие керамические горшки, старательно счищая грязь с ручек и крышек. Их уже давно не чистили.
— Посмотрим, — сказала я. — Я не хочу торопить события.
— Конечно! Но теперь, когда он у тебя на крючке, нельзя позволить ему ускользнуть. Вильям — очень хорошая партия.
Она широко улыбалась.
— Нет, мадам, — сказала я, вытирая руки о фартук и глядя ей прямо в глаза. — Не беспокойтесь, уж теперь я его не упущу.
С тех пор так и пошло: «А не сказал ли он чего-нибудь особенного? Проявляет ли он к тебе внимание? Заходили ли вы куда-нибудь после кино?»
Я никогда не вдавалась в подробности. Обычно я просто улыбалась и кивала, предоставляя ей домысливать все, что вздумается. Моя сдержанность ее не останавливала, а, наоборот, только раззадоривала. Если рядом оказывалась Марва, Элен Родригес многозначительно кивала и подмигивала. Марва обычно отвечала:
— Эта девчонка не любит раскрывать свои карты. — Или: — Да из нее никогда слова не вытянешь.
Мне хотелось спросить, с чего вдруг Марва так заинтересовалась моей личной жизнью.
— Дело в том, — сказала я однажды, когда они вдвоем начали уж очень досаждать мне расспросами, — что нельзя много рассказывать — можно сглазить.
— Да это все предрассудки, Селия! Если Богу угодно, чтобы вы с Вильямом были вместе, то ничто не в силах этому помешать.
Элен Родригес начала дарить мне одежду. Она так сильно похудела, говорила она, что уже никогда не сможет надеть эти платья и юбки; не выбрасывать же их на улицу.
— Пожалуйста, возьми это себе, — говорила она, раскладывая вещи на своем швейном столике. — Так важно чувствовать себя хорошо одетой, когда встречаешься с молодым человеком.
Вначале мне было неловко. Но потом я подумала: почему бы и нет, сама я ведь никогда не смогу купить себе такие вещи. В те дни, когда Вильям должен был за мной зайти, Элен Родригес часто спускалась вниз посмотреть, что я надела. Она могла поправить воротничок или лямку, одернуть подол. Если при этом присутствовал доктор Эммануэль Родригес, он обычно просил ее не суетиться.
— Оставь ее в покое, Элен. Она сама знает, что ей надеть.
Марва говорила, что я, наверно, родилась под счастливой звездой:
— Я никогда не видела, чтобы она о ком-нибудь так заботилась. Посмотри, сколько одежды она тебе отдала. Она обращается с тобой почти как с дочерью.
Возвращаясь домой, я часто замечала свет в окне спальни Элен Родригес или слышала ее шаги наверху и понимала, что она дожидалась моего возвращения. Это очень раздражало доктора Эммануэля Родригеса, который предпочитал наведываться в мою комнату, убедившись, что его жена уже спит.
— Ты держишь хозяйку в тонусе, — полушутя говорил он, — а заодно и меня.
