— Я и забыла, какая ты вредная.
Марва пожевала губами.
— Лучше не забывай, потому что доктор Родригес сегодня будет звонить, и когда он спросит меня, что нового, я ему скажу.
Увидев меня, Вильям бросил на землю садовые ножницы и быстро пошел мне навстречу через газон. На нем были комбинезон и ботинки, и от этого он казался еще выше.
— Я уже беспокоился, — сказал он, вытирая лоб. — Боялся, что ты останешься в Тамане. Тогда мне пришлось бы поехать туда за тобой. — Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
— Тамана не для меня. Там должны жить люди, которые любят деревню.
— Остановишься здесь?
— Не знаю. — Внезапно мной овладели злость и отчаяние. — Ненавижу Марву.
— Пойдем со мной домой. — Он произнес это как нечто само собой разумеющееся. — Я уже говорил, у тебя есть дом в Лавентиле.
— А как быть с твоей матерью? Наверняка она обижена на меня за то, что я ни разу ее не навестила.
— Я поговорю с ней и все улажу.
— А Соломон?
— Его это не касается. Пусть говорит, что хочет.
Я предпочитала отправиться в Лавентиль, чем оставаться с Марвой.
— Ты уверен?
— Как в том, что это небо у нас над головой, — и он показал на небо. — Хочешь, я помогу тебе собраться?
И пока Марва стояла над нами, как надсмотрщик, мы быстро покидали все мое имущество — юбки, платья, блузки, книги, туалетные принадлежности — в коробки. Я удивилась, увидев, как много вещей у меня скопилось за это время. Большая часть одежды досталась мне от Элен Родригес. Я сняла со стены картинки, фотографии голливудских звезд, открытку с видом Саутгемптона, которую я взяла у тети Тасси, карту Англии с чернильной отметкой. Мы с Вильямом вынесли коробки к воротам.
— Ну и куда же ты направляешься? — поинтересовалась Марва, шаря глазами по комнате, которая, если не считать кровати, выглядела точь-в-точь как в тот день, когда я здесь поселилась. — На Тобаго?
— А вот это уже совершенно не твое дело.
— Сама знаешь, в Порт-оф-Спейн тебе теперь не найти работы. — Затем она обратилась к Вильяму: — Мне казалось, у тебя полно дел? Нужно полить сад.
Он только повел глазами:
— Увидимся завтра утром, Марва.
Обернувшись, я увидела, что Марва выставила в дверях перевернутую метлу, белую от соли — обеах, который должен был помешать мне вернуться.
Однажды я видела, как тетя Тасси сделала то же самое — когда она боялась, что ее первый муж вернется в Черную Скалу, чтобы украсть близнецов.
— Марва, ты можешь не волноваться, — сказала я. — Ноги моей больше не будет в этом доме.
Я предложила Вильяму подождать Соломона в парке, но он сказал, что нет смысла терять столько времени, и поднял руку, останавливая такси. Еще через минуту мои вещи погрузили в багажник старой американской машины, и мы уехали.
Нельзя сказать, что Эдна Шамиэль была счастлива вновь принять меня в своем доме. Да, она приветливо поздоровалась со мной, но я понимала, что она делает это ради Вильяма. Мне предстояло как следует постараться, чтобы она простила мое долгое отсутствие. И я не сомневалась, что до нее, как и до многих других, уже дошли слухи.
— Очень нехорошо с твоей стороны ни разу не прийти ко мне. — Она укоризненно помахала пальцем. — Все это время я только и слышала от Вильяма, как ты занята. Но я все равно ждала, и ждала, и говорила себе: Селия Д’Обади обязательно меня навестит. Эта девочка меня не подведет.
Почему-то, когда она сказала: «Эта девочка меня не подведет», я едва не расплакалась. Она заметила это и сразу смягчилась.
— Извини, я забыла, что буквально на днях умерла твоя тетя. Вильям говорил, что вы были очень близки. — И тут же: — Ну, пойдем, пойдем. — И она ввела меня в дом.
В доме произошли изменения: появилась небольшая пристройка, что позволило увеличить столовую и получить еще одну спальню. Новая спальня была совсем крохотной, но там помещался узкий матрас вполне достаточной длины. Миссис Шамиэль дала мне чистые простыни и показала крючки, на которых я могла развесить свою одежду. Тем временем Вильям положил остальную часть моих вещей в деревянный ящик под домом. Если не считать пристройки, все оставалось примерно таким, как я помнила: веранда с двумя креслами, изображение Девы Марии, несколько банановых деревьев, хлебное дерево позади дома, кухонный шкаф, набитый тарелками и кастрюлями.
В тот вечер миссис Шамиэль приготовила запеченного цыпленка с кокосом и плодами хлебного дерева. Мы расселись вокруг стола — она, Вильям, и я, — и мне пришло в голову, что хотя многое осталось прежним, но кое-что очень изменилось. А главное, я была уже совсем другой по сравнению с той девочкой, что сидела за этим же столом три года назад. Я обвела пальцем знакомый яблочно-грушевый узор на клеенке. К сожалению, мне совсем не хотелось есть: после похорон у меня начисто пропал аппетит. Миссис Шамиэль сказала, что это потому, что у меня горе.
— Ничто так не убивает аппетит, как грусть и печаль. Что делать, иногда Господь лишает нас тех, кого мы любим, и мы не знаем за что.
После ужина Вильям убрал со стола, а потом дал мне лампу, которую я могла взять в свою комнату.
