Разумеется, роль агентов была различной: одни были «чекистами в рясах», у других статус был не столь высоким. Так, если КГБ сообщал, что в 1982 году состоялось 1809 встреч с церковными деятелями (письменные доносы в отчет не включались), то нет оснований предполагать, что все эти люди были штатными агентами: некоторые могли даже не знать, что дают материал для тайных служб. Рассказ одного священника о методах вербовки агентов представляется достаточно типичным. Через два дня после подачи документов для поступления в духовную семинарию этого человека посетил капитан КГБ, который по-отечески предостерег его и посоветовал избрать другую карьеру: местный архимандрит якобы соблазняет и насилует молодых людей[381]. Юноша стоял на своем, и к нему опять пришел тот же гость — на этот раз с сообщением, что кто-то против его приема в семинарию. Впрочем, КГБ поможет открыть нужные двери, если абитуриент докажет, что он честный человек и не антисоветчик. Капитан всего лишь хотел, чтобы молодой человек позвонил ему через несколько дней, что тот и сделал. Телефонный разговор был заурядный: как себя чувствует будущий священник, хватает ли ему на еду. Это было все… пока. При необходимости КГБ свяжется с новобранцем. Согласно этому источнику, до 1985 года практически с каждым, кто хотел поступить в духовную семинарию, секретные службы вступали в контакт подобным образом. Позднее КГБ ограничил вербовку только перспективными кандидатами — обычно людьми с высшим образованием, у которых было больше шансов на продвижение в церковной иерархии: «На нашем курсе мы не скрывали друг от друга этих контактов. Наоборот, мы предупреждали друг друга: «Меня вызывают в такое-то место. Если что-то случится, будешь знать, где меня арестовали». Возвратившись с этих встреч, мы сообщали друг другу, о чем шла речь, какие задавались вопросы, и предупреждали тех, кому могла угрожать опасность»[382]. Первые контакты с КГБ были, как правило, вполне невинного свойства: они хотели знать о подозрительных иностранцах, — а какой достойный гражданин откажется выполнить свой патриотический долг? Вопросы о внутренних церковных делах, о коллегах и прихожанах задавались позднее. Однако такой подход был пригоден для Москвы, но не для провинции, где иностранцев никто в глаза не видел и не имел с ними связей.
Когда священник, которого вербовал капитан КГБ, не поддался, его послали к «неверным» — в Румынию Чаушеску. Последняя попытка вербовки была сделана за десять дней до неудавшегося августовского путча 1991 года. По мнению этого священника, чуть ли не каждый второй русский православный священнослужитель сотрудничал с КГБ. Якунин приводил гораздо меньшую цифру (15–20 %), но он, по-видимому, имел в виду агентов, а не всех, с кем вступали в контакты. Бакатин, который несколько месяцев после путча возглавлял КГБ и имел уникальную возможность познакомиться с секретными архивами, сообщал, что лишь немногие из тех, с кем КГБ вступал в контакт, категорически отказывались от сотрудничества.
Лишь одну группу не шокировали разоблачения священников, сотрудничавших с КГБ, — крайних правых. Напротив, полагали они, осуждать следовало «эдельштейнов» с их нападками на «чекистов в рясах». До революции церковь решительно не допускала в свои ряды «эдельштейнов». Да и КГБ был очищен от евреев стараниями Сталина и генерала Рюмина, которому за это причитаются посмертные почести (Рюмин был главным организатором «дела врачей»; после смерти Сталина казнен). Нападки на агентов и коллаборационистов — «явная антихристианская пропаганда»[383]. Но и среди демократов не было единодушного мнения, как относиться к агентам и коллаборационистам. Некоторые, вроде священника-реформиста В. Полосина (депутата Верховного Совета), считали, что сама по себе служба в качестве информатора властей не является нарушением канонического закона per se[384]. Либерал Шушарин писал, что система засылки агентов в церковь отвратительна и бессмысленна одновременно, ибо есть другие способы регулировать церковную жизнь, если церковь это позволяет. Подобные выступления подверглись яростной атаке со стороны Зои Крахмальниковой, которая протестовала против преуменьшения масштабов «индустрии предательства», — ибо «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15, ЗУ)[385]. Патриарх заявил, что грешно обвинять невинных, а самиздатский журнал сообщил, что кличка патриарха в КГБ была Дроздов. Возможно, засылка агентов КГБ в церковные круги и была бессмысленным делом, но в Восточной Германии и других странах она, несомненно, подрывала мораль и порождала взаимную подозрительность, которая сохранялась долгое время после крушения самой системы.
Правда, тирания секретной полиции смягчалась ее коррумпированностью. С одной стороны, КГБ глубоко проник в церковные институты, но, с другой стороны, церковные сановники научились искусству завоевывать расположение КГБ с помощью небольших (а иногда и больших) подношений, пирушек и тому подобного[386].
