К середине апреля Париж расцвел каштанами и миндалем, наполнился свежими весенними запахами, теплым ветром, искрящимся весельем. Словно и не было долгой войны, словно не стреляли пушки всего пару недель назад. Ночи Войцех проводил в Пасси, вбирая в себя память о них взглядами, прикосновениями, шепотами и поцелуями, чтобы на целый год хватило вкуса и запаха, нежных слов и горячих объятий. Он рад был поводу задержаться, но твердо намеревался уехать, как только закончит дела.
Дни проводил с друзьями, прогуливаясь по Булонскому лесу, за чашкой кофе или бокалом вина в открытых кафе, вечера — в Опере или Пале-Ройаль. От приглашений на балы и ужины, адресованные графу Шемету, Войцех последовательно отказывался, светская жизнь, хотя и не окончательно утратила для него свою привлекательность, откладывалась на потом.
Изысканно одетая парижская публика у «Прокопа» с некоторым недоумением наблюдала разношерстную компанию. Мельчинский, по недостатку средств облаченный в парадный генеральский мундир, Вилли, сияющий золотыми прусскими эполетами, Клерхен, в светлом летнем пальто и модном капоре, подозрительно напоминающем уланскую шапку, на стриженой головке, Войцех и Дитрих в дурно сидящих сюртуках из магазина готового платья.
— В Альтенбурге не хуже шьют, — патриотически заявил Дитрих, — я лучше в Тюрингии деньги тратить буду.
— Что ты называешь «не хуже»? — возмутился Войцех. — Вот эти смирительные рубашки, в которых ни повернуться, ни чихнуть? Я дома кунтуш носить буду. Красиво и удобно.
— Тулуп, — язвительно заметила Клара, наслышанная о русской зиме двенадцатого года, — в нем не соскучишься.
— Да ладно вам, — примирительно улыбнулся Эрлих, — не мундиром солдат славен, а честью мундира.
Клерхен едва заметно поджала губы. Ганс выхлопотал у начальства поручение в Париж по какому-то пустячному делу и за столом сидел в черном. О невесте он, то ли по недомыслию, то ли, наоборот, по тонкому расчету не позаботился, и девушке пришлось переодеваться в штатское.
— Щербинку на столешнице видите? — Витольд решил перевести тему, во избежание семейной сцены между господами корнетами. — Это Марат рукояткой пистолета отбил. Он тут с Робеспьером и Дантоном любил сиживать, пока они между собой не пересобачились.
— Вольтер и Дидро тоже любили, — кивнул Вилли, — да только Бонапарт их всех переплюнул. Треуголкой за обед расплатился, еще в юности. Теперь вон в витрине лежит, можете полюбоваться.
— Стану я его треуголкой любоваться, — фыркнул Витольд, залпом опрокидывая рюмку коньяку, — Францию опозорил, Польшу предал, свободу растоптал. Тоже мне, пример выискался.
— А кто пример? — заинтересованно спросил Дитрих.
— Есть такой, — Войцех вдруг задумался и резко обернулся к Витольду, — надо бы слова поменять.
— Ты о чем? — недоуменно спросил Витольд.
— Jeszcze Polska nie zgin??a, Kiedy my?yjemy, — напел Войцех тихо, — вот Бонапарте там явно лишний.
— Чудесная мелодия, — заметил Дитрих, — о чем это?
— Еще Польша не погибла, пока мы живем, — перевел на французский Витольд, — все, что взято вражьей силой, саблями вернем.
— Это о нас, — усмехнулся Вилли, — мы и есть вражья сила.
— Не мы! — Клерхен сверкнула глазами. — Не я и не ты. Как можно воевать за свою свободу, попирая чужую? Войцех, Витольд, давайте вместе споем. Давайте выпьем за Польшу, великую, равную, свободную. Назло тиранам!
И юные голоса подхватили «Мазурек», здесь, в самом центре Парижа, в кафе, где в жарких спорах и пламенных речах ковались надежды Европы на свободу, равенство и братство, попранные, но не забытые.
— Вислу перейдем и Варту, чтоб поляками нам быть, дал пример нам… — Витольд споткнулся на слове, поглядел на улыбнувшегося Войцеха.
— Дал пример нам пан Тадеуш, — Войцех не дал сбиться ритму, — мы сумеем победить.
— Марш, марш, Домбровский! — подхватили припев друзья.
Публика в кафе зашумела, кто-то в спешке подзывал официанта, чтобы расплатиться и скрыться от греха подальше, кто-то притопывал ногой в такт, кто-то неодобрительно хмурился.
Со стороны Рю де ля Комеди показалась троица казаков, окруженных цветником ветреных демуазелек в ярких шляпках. Заслышав песню, они стряхнули с себя назойливых девиц и, на бегу обнажая сабли, кинулись к веранде кафе.
— Маааалчаааать! — заорал чернобородый казак в папахе с красным верхом. — Ляхи недобитые! Бей их, ребята!
Дальнейшие события развивались одновременно и с быстротой молнии.
Войцех вскочил с места, опрокинув столик, и бросился к казаку. Сабли на боку не обнаружилось, и Шемет, зарычав и оскалив зубы, скрюченными пальцами вцепился в горло давнему врагу.
Клара, в обрызганном коньяком пальто, повисла на плечах Войцеха, Мельчинский, обнажив шпагу, теснил приятелей бородача. Ганс, Вилли и Дитрих пытались разнять дерущихся.
Швейцар засвистел, и из переулка показался патруль Национальной гвардии, тут же окруживший место происшествия.
— Шемет! Шемет! — на пределе легких заорала Клерхен. — Вернись! Вернись, кому говорю!
Войцех пошатнулся и выпустил уже начинающего синеть казака. На лбу выступила испарина, язык заплетался.
— Это он! Витольд! Это он!
