— Совершенно верно. Покажите-ка мне святошу. За него патриарх ходатайствовал. Мракобесие пытается всплыть из небытия… Времена! От него хоть какая-нибудь польза есть?
«Польза?» — вопрос останавливается в сознании бригадира, и он понимает — инспектор спросил его о личном, о том, что никак не разрешается простой житейской формулой: хороший — плохой, а поднимается над пошлой грязной жизнью и требует от тебя поднять голову, взглянуть на небо, как на вечную твою Родину, почувствовать то, что никогда не обретет словесную форму, ибо оно не выражаемо. Просто присутствует, напоминает о себе с укором, когда необходимо ради дела покривить душой или дать кому-нибудь в морду. Ты всякий раз противишься тому, чтобы странное то чувство не свило в твоей душе постоянного гнезда, а оно появляется непрошеным гостем — многоболезненное, безгласное… тогда хочется прогнать Монаха, закричать на него со всей страстью озлобившейся или перепуганной души. Но ты молчишь…
Отец Кирилл — твой выбор. Однажды он сказал: «Иуда был призван к апостольству, но выбрал предательство». А ты не спал всю ночь: боялся предать себя, решал, и утром Гнус не попал под «случайный» обвал. Монах разделил тебя жестоко, как ударом меча, на две половины: жаждущая преображения душа не в состоянии принять твоих расчетливых, холодных действий, а ум не хочет спуститься в сердце за советом.
Надо бы прогнать Монаха с глаз, так ведь он все равно останется при твоей беспризорной душе…
— …Заключенный Тихомиров работает на совесть, гражданин начальник, — Упоров осмотрелся и указал в сторону мастерских. — Вон он, гусеницу собирает.
— Я смотрю — отъелся попик, — сказал инспектор. И было непонятно: доволен он тем фактом или раздражен. — На фотографии — прозрачный.
— Прозрачный у нас работать не может, гражданин начальник: рекорды даются сильным.
— А Дьяков? Как тот ворюга трудится?
— Порядок общий, гражданин начальник. Готовит инструмент, таскает башмаки, по возрасту только в шахте работать не может. Хотите убедиться?
Бугор блефует. Об этом знали все, кроме московского инспектора, и все разом замерли, рассеяв внимание на другие объекты.
Петр Мокеевич думал о шубах. Он прозевал общее настороженное состояние, позволив себе, однако, помолчать для видимого размышления. Упоров слушал отрывистые удары собственного сердца…
— Надеюсь, у вас есть показать что-нибудь более интересное, нежели работающего урку?!
— Хотите взглянуть, как водит бульдозер потомственный грузинский князь? — спросил Губарь, разобравшийся в хитростях инспектора.
— Князь? Хм… Любопытно. Если он, конечно, не родственник Берии.
— Я же сказал — князь, товарищ полковник.
— Хорошо. Кстати, как-нибудь напомните мне о маленькой просьбе заместителя министра.
— Николая Николаевича? — Дочкин щелкнул каблуками. — Считайте просьбу выполненной!
— Ох, уж эти мне колымские кудесники! — распахнул пальто Петр Мокеевич. — Для них загадок не бывает. Ну, так где ваш бульдозерный князь?
— Ираклий! — крикнул Упоров.
Занятый сборкой гусеницы, грузин отложил в сторону гаечный ключ, распрямился, что-то сказав отцу Кириллу, посмотрел на бригадира. Только на него, мимо золота полковничьих погон, мимо сразу насторожившегося Серякина.
— Покажи, как работает бульдозер.
Грузин ничего не спросил. Повернулся, пошел легкой походкой с тем неуязвимым, доставшимся ему от предков — диковатых властелинов гор — спокойствием, которое возможно получить только по крови. Подошвы кирзовых сапог едва касаются земли, от чего создается впечатление почти нереальной воздушности передвижения.
