Упоров улыбнулся, понимая, на какую дистанцию он оторвался от этого гладкощекого мошенника, которого не убили после второго побега только потому, что он предусмотрительно наложил в штаны. Каждый выживает, как умеет. Барончик хитрый, но он — мастер. Ты видел его работу у Дьяка: золотая змейка с крохотным бриллиантом во рту. Опасное занятие… Другой жизни в зоне нет, она вся опасная.
— Почему смеешься, Вадик? — спрашивает поникший Барончик. — Мне тридцать пять…
— Для коня почтенный возраст. Ладно. Я подумаю. Тебя ведь и в бригаде могут грохнуть, если отвяжешься.
— Исключено! Возьми, а? Богом прошу!
— Сказал — подумаю. Отвали. У меня и без тебя голова пухнет!
…Весь развод он думал только о ней, пока его думы не прервал горячий шепот Гарика Кламбоцкого:
— Ты чо спишь?! Он говорит: «За всю историю Колымы им никто так шустро не нарезал шахты».
— У Колымы нет истории: одни лагеря.
Но слушал он с интересом. Заместитель начальника лагеря по политической части майор Рогожин, невзрачный человек с продолговатой, похожей на тыкву головой, обладал зычным голосом и полным отсутствием чувства юмора, что, собственно, определило его назначение на бесхлопотную должность.
— …За последние три года в бригаде не было ни одного серьезного нарушения режима, это тоже является, само по себе, своеобразным рекордом.
«Она ждет меня уже три с половиной года. Ждет! Меня! Серякин спросил: "Ты что ей наобещал? На танцы даже не ходит"».
Ему было приятно, и он боялся. Капитан завидует. Хороший мужик, зависть — чувство плохое…
Майор Рогожин продолжает вдохновенно:
— Путь исправления, путь от преступления к его осознанию труден. Другого пути нет! Партия видит и поддерживает тех, кто, неукоснительно следуя ее установкам, шаг за шагом завоевывает себе право на счастливую, свободную жизнь в самом передовом обществе на планете!
«И тебе, крикливый идиот, доклады пишет Голос. Что бы вы делали без Соломона Марковича?! Бессовестные недоумки!».
Но в зоне, после вручения бригаде новых кирзовых сапог, прямо с этикетками на шпагатных вязочках, он сказал майору:
— Спасибо за доброе отношение, гражданин начальник!
И сразу же после отъезда замполита объявил:
— Новые кони не играются!
— А кто уже… — потупил глаза Зяма.
— Останется без спирта за трудовую доблесть!
— Получается: за раз-два — раз и по ошибке — раз?
Упоров не стал отвечать, направился к бульдозеру, к которому зэки прилаживали сконструированный Иосифом Гнатюком рыхлитель.
— Ну, хлопцы! Зачали! — крикнул Иосиф.
Несколько человек, вцепившись в перекинутый через блок трос, начали поднимать приспособление.
— Не возьмем! — стонал красный от натуги Калаянов. — Эй, ты, чо пялишься — помогай!
Упоров снова увидел Барончика. Тот неторопливо и неизвестно для чего сбросил свой атласный жилет, стал засучивать рукава штопаного свитера.
— Быстрей, рожа твоя протокольная! — сипел Зяма.
Барончик вцепился в трос одновременно с подскочившим Ираклием. Рыхлитель качнулся, пополз вверх, осторожно набирая высоту.
— Придержите! — вежливо попросил страхующий и фиксирующий совпадение отверстий Ольховский. — Пожалуйста, чуть вниз. Так.
Ян Салич проворно вставил штыри и распорядился:
— Опускайте! Осторожненько…
Рыхлитель осел и замер в полуметре от земли, одновременно с резким щелчком. Потный Калаянов направился к Ольховскому, чтобы сообщить очередную гадость, но разгадавший его намерение Ян Салич спокойно протянул ему гаечный ключ, а когда Зяма его механически принял, сказал:
— Затяните гайки!
— Сам крути, змей! — понял свой промах Калаянов, отбросив ключ.
— Не моя работа: не по моим силам, — с сожалением объяснил Ольховский, — а вы работайте, работайте!
— Бугор! — Зяма принял позу римского патриция. — Ты слыхал, что сказало это продавшее Родину существо?! Нет, ты все-таки глянь на эту антипартийную суку без зубов! Стоит себе гордый, будто совратил Еву Браун, а передовой заключенный Калаянов должен крутить его гайки?!
— Гайки общие, — успокоил одессита Упоров, — Ян Салич не прав, но он — старший. Ты должен сделать ему эту скидку. Крути!
Вадим взглянул через плечо на Барончика, успевшего натянуть свой дурацкий жилет и опустить рукава штопаного свитера. Зэк стоит в плотной тени бульдозера, сохраняя серое очертание без других красок и оттенков. Потом опускает голову, идет. Атласный жилет вспыхивает на солнце, отчего сутулая спина становится похожей на тухнущую лампочку. Бригадир смотрит ему вслед, в нем что-то противится будущему, да что там — будущему, уже принятому решению. Он кричит резко, отрывисто, чтобы заглушить всякие сомнения:
— Селиван, иди сюда, диетчик!
Барончик возвращается гораздо быстрее, чем уходил, остановившись перед Упоровым, заискивающе улыбается:
— Прибыл по вашему указанию!
— У тебя инструмент есть?
— Все при нас, бугорчик. Дорогие сердцу вещи не играются…
— Краски, материал или холст для картины?
— Не твоя забота. Так я уже работаю у вас?
— Ираклий! — Упоров нашел глазами Князя. — Нам нужен людоед?
Грузин брезгливо оглядел фигуру Барончика и сказал, не переставая крутить гайки:
— Если вырвать зубы…
