— …Ты ведь, красавец, тоже, поди, не коммунистом родился? — не теряя благодушия, спрашивал у Колоса Ферапонт Степаныч.
— Коммунистом! — хмельной Колос попробовал встать для убедительности, но Малина ему не позволил. — Коммунистом родился, коммунистом умру!
— Вот она, убежденность грубого довольства злоупотребления. Он тот же вор, Денис, только феня у него другая: марксизм, ленинизм, коммунизм. Машина, которую заправляли привилегиями, и он делал то, что скажут. У него чувств человеческих не осталось. Партийное животное! Все чувства — на конце члена, а мозги — в желудке!
Камышин допил свой спирт, понюхал хлеб, продолжал:
— Отторгнут человек от человеческого. Разве позволит себе душа высокая и чистая паразитировать на несчастье ближнего? Отступничество ваше не политическое, а животное. Животом живете. Вы — паразит, молодой человек!
Упоров отхлебнул глоток предложенного чаю, не очень ловко вступил в разговор:
— Вы-то, Ферапонт Степаныч, тоже в деле. А дело воровское?
И тут же почувствовал, как внутренне напрягся доселе дремавший Тиша.
«Этот может тебя опередить», — пронеслась жалящая мысль. Упоров большим пальцем взвел курок пистолета.
Неловкая пауза длилась достаточно долго. Все это время он не сводил глаз с Тиши, вернее, с его костлявой руки, сжимающей берестяную рукоятку ножа.
— …Дело мое кончилось в сентябре 1919 года атакой на батальоны красных, — Ферапонт Степаныч говорил с явной неохотой. Возвращение в прошлое причиняло ему боль. — Потом пошли тюрьмы, ссылки и, естественно, должки, о чем Никанор не преминул напомнить человеку, имеющему представление о чести. Частный случай. Личный расчет за оказанную услугу…
Малина потянулся с улыбкой:
— Знал Дьяк, кто доброе не забывает. В Барме были сомнения…
— Значит, он разговорился? — Камышин не удивлен, скорее — озадачен.
— Сходка просила объяснений. Сами понимаете…
— Не понимаю! И понимать вас не хочу. Но расчет есть расчет. Кстати, — Ферапонт Степаныч указал пальцем на Упорова, — вы какой масти будете?
— Надежной, — ответил за него Малина.
— Хотите призвать меня остепениться? — спросил Упоров.
— Поздно. В такой войне победителей не бывает. Вы будете уничтожены…
Упоров решил: белогвардеец рассчитывается с ним за тот неудачный вопрос, но не стал возражать.
— …Смерть придет к вам из-за угла или войдет, чеканя шаг, в вашу камеру. Вопрос не в методе. Она непременно придет.
— Ну уж нет! — взвизгнул Колос. — Товарищи разберутся! Они знают — я не виновен! Меня принудили!
— Товарищи излишне заботливы о собственной карьере и жизни. Вы — носители тайны. А такие ценности… — Ферапонт Степаныч кивнул в сторону мешков с грузом: — Приговор!
— Нет! — заорал Колос. — Отпустите меня. Зачем я вам? Товарищи, дорогие мои!
…Прикорнувший Пельмень очнулся от завываний бывшего чекиста и, приставив к виску Колоса пистолет, потребовал:
— Сколько же мне терпеть можно, насильник? Скидывай штаны!
Дальнейшее произошло, как по нотам: Камышин коротким хватом поймал вора за руку. Раздался выстрел.
Пуля ушла в потолок, а пистолет упал на стол, и его тут же накрыл костлявой ладонью Тиша.
— Все! — Ферапонт Степаныч оттолкнул вора на полати, где уже храпел пьяный Чалдон. — Будете демонстрировать свое бесстыдство в камере смертников.
— Изменщица, — погрозил кулаком Колосу обалдевший Пельмень. Обнял Чалдона, и через пару минут они храпели вместе.
— Ложитесь спать, ребята, — предложил Камышин, — я пойду посмотрю оленей.
— Сколько у вас голов, Ферапонт Степаныч?
— Не мылься. Тебе даже за хвост подержаться не придется. Каждый уйдет в свою сторону.
— А я?! — опять в отчаяньи начал Колос.
— Ты спи, Михаил, — Денис обнял Колоса за плечи. — У тебя впереди светлое будущее…
…Упоров проснулся от холода. Двери зимовья были открыты настежь, и в первом проблеске надвигающегося утра он увидел оленей. Светлый Тиша неторопливо пристраивал на покрытые войлоком спины животных мешки с грузом.
— Прокоцанные мужики, — зевнул Денис. — Таких изловить не просто.
И тогда Вадим подумал, что все происходящее здесь проникнуто какой-то необыкновенной тайной, разрушающей его собственный замысел уничтожения этих людей.
Ему помешал не Тихон — другой, посторонний, почти невидимый пришелец из ниоткуда. Он здесь был… Ну, как же! Как же! Такая необыкновенно плотная тень за спиной Тихона. Ничья…
Чтобы прервать свои нечаянные мысли, он сказал:
— Думаешь, прорвутся?
— Гадать не хочу. Раз Камыш в деле — дело верное.
Ферапонт Степаныч вошел розоватый с морозца. Увеличил огонь коптилки и внимательно осмотрел зимовье.
— Ничего вроде не забыли, — произнес он и, словно подыскивая нужные слова, осторожно посоветовал: — Ты, Денис, уходи с Вадимом к Оратукану. Шалить не будете, глядишь, и проскочите. Господь да благословит вас в пути.
— Прощайте, Ферапонт Степаныч!
— Еще вот что, — белогвардеец стоял в проеме двери. Глаза смотрели с усталым безразличием. — Зимовье спалѝте. Есть надобность.
Дверь скрипнула. Немного погодя всхрапнули олени, и их цокающие шаги растаяли в тишине утра.
— Вставай! — Денис толкнул в бок Чалдона.
