— Урок для меня был тяжелый, но, думаю... — Головин умолк, словно взвешивая свои слова, и закончил уверенно: — Но и полезный. На всю жизнь запомню!
— Со своими сотрудниками обсудили все происшедшее? — спросил генерал.
— А как же. Провели специальное совещание, на котором проанализировали допущенные в начале следствия ошибки.
— Как же держал себя Клебанов?
— Подал рапорт об отставке, товарищ генерал.
— Значит, ничего не понял человек! — с досадой сказал Романов, — Что же, в таком случае хорошо, что догадался... — Он круто повернулся и подошел к столу. — Рапорт Клебанова при вас, полковник? Давайте подпишу! Удовлетворю его просьбу!..
Лучи солнца, косо падающие в окно, скользили по книжному стеллажу, по мягким креслам и зеркальным блеском зажигали натертый мастикой пол. Постепенно они проникли в угол комнаты, где стояла кровать, и осветили лицо спящего. Он раздраженно поморщился и открыл глаза. Полная пожилая женщина в розовом халате, не слышно ступавшая по ковру, метнулась к нему, но человек, лежавший на кровати, уже повернулся спиной и натянул на голову простыню.
— Алик! — нерешительно позвала женщина и замерла у тумбочки.
Из-под простыни донеслось тихое, ровное дыхание. Сын опять уснул.
Порывисто вздохнув, хозяйка вернулась к прерванной уборке. Осторожно, чтобы не потревожить спящего, сложила ровной стопочкой книги, грудой наваленные на письменном столе, смахнула с зеленого сукна кучки пепла, вытерла влажной тряпкой чернильный прибор и абажур настольной лампы... Неубранным оставался только угол комнаты, где стояла кровать. Поколебавшись, женщина осторожно подошла к ней и, тяжело наклонившись, подняла с пола несколько окурков и обгорелых спичек, сунула в туфли на толстой микропористой подошве небрежно брошенные на коврик носки, поправила измятый пиджак, висевший на спинке стула, сняла с кресла брюки и, сложив их по складке, повесила на спинку кровати.
Убедившись, что все здесь в относительном порядке, хозяйка вышла в столовую, тихонько прикрыв за собою дверь, и прислушалась к звукам, доносившимся из ванной.
В этих звуках сегодня что-то не совсем обычное. В равномерное журчание текущей из крана воды вплеталось сердитое посапывание, прерываемое раздраженными возгласами. В ванной что-то со звоном упало, и в столовую вбежал коренастый мужчина, зажав подбородок пальцами, из-под которых сочилась кровь.
— Опять этот бездельник не вытер после себя бритву! Безобразие, абсолютно не бреет! Вот полюбуйся! — кричал Федор Захарьевич, рассматривая в зеркало порез.
Жена подала ему флакон с одеколоном.
— Залей ранку. Алику я скажу. Но и Даша хороша! Кажется, не так-то уж много у нее дела...
— Ты, Мария Ивановна, на Дашу не сваливай! Не в няньки она к нам нанималась! — сердито отрезал Федор Захарьевич. Он налил на ладонь одеколон, поднес руку к подбородку и фыркнул. — Уф, как запекло! Дай пудру, поскорей... Ну, что, очень заметно?
— Чуточку, если присмотреться. Поднимать из-за такого пустяка скандал...
— И как ты не поймешь, что парень хотя бы себя должен обслуживать! Два года бьет баклуши, шляется по целым дням. У меня все это в печени сидит! — Он с шумом отодвинул стул и присел к столу.
Обиженно поджав губы, Марья Ивановна придвинула мужу салат, принесла из кухни дымящуюся миску с молодым, залитым сметаной картофелем.
— А, молоденькая картошечка! — обрадовался Федор Захарьевич, и его дурное настроение тотчас улетучилось. Присыпая картофель зеленью петрушки и укропа, он говорил примирительно:
— Ты, Маша, напрасно обиделась. Ведь Алик мой сын и мне ли за него не тревожиться? Два года, как окончил школу, но и работать не работает, и учиться не учится.
— Ты прекрасно знаешь, что он готовится в институт...
— Да сколько же можно готовиться! Уже второй год эта канитель! Если бы занимался, не провалился бы в прошлом году на экзаменах.
— Может быть, в этом году...
— Вот именно, что только «может быть»! Эх, не хлебнул он еще горя, мотыльком по жизни порхает. Ему б такую молодость, как у нас с тобой, узнал бы почем фунт лиха... Помнишь, как в конторе на шахте полы ты скребла?
— Зато уж ты важной персоной был, — усмехнулась Мария Ивановна. — Кучером у самого шахтовладельца! Синяя поддевка, картуз набекрень заломленный... Всем девчатам, что на откатке, первый кавалер!..
Федор Захарьевич встряхнулся, высоко поднял голову.
— А я ноль внимания, правильно? До дивчины кареокой бегал. Помнишь, Маша?
На увядшем, немного одутловатом лице Марьи Ивановны появилась мечтательная улыбка.
— Разве молодость забывается? Наработаешься, бывало, спины разогнуть не можешь, а все бежишь к садику заветному, где мы ночи с тобой сиживали... Словно один день промелькнула та весна...
— А в десятом помнишь забастовку в Юзовке? Я тогда уже коногоном работал.
— Олечка наша в ту пору умерла, молока у меня не стало, — с упреком сказала Мария Ивановна.
Федор Захарьевич вздохнул, глянул на часы и заторопился:
— Ну, я пошел. Ты все же поговори с Аликом...
