— Наконец-то мы подходим к самому главному событию этих дней, — сказал Павленко. — Я уверен, что целый ряд других происшествий, расследованием которых мы сейчас заняты, примыкают к этому главному. Но кто же мог это сделать — внести коррективы в чертежи?
Бутенко внимательно следил за мыслью полковника. А тот неторопливо продолжал:
— Чертежи совершенно секретны. Доступ к ним имели кроме конструкторов Зарубы и Якунина инженеры Ясинский и Зубенко. Ясинский копировал чертежи для цеха, его рукой и проставлены все размеры. Этот болезненный, рассеянный старик мог, пожалуй, допустить ошибку. Но после Ясинского чертежи проверил и подписал Якунин. Он лично передал их начальнику цеха. Эти факты вчера обсуждало партийное бюро цеха. Якунин категорически утверждал, что он тщательно, до микрона, проверил все размеры и ошибки не мог допустить. Какое впечатление производит этот человек на вас? — обратился Павленко к майору.
— Я познакомился с ним совсем недавно, — ответил Бутенко. — Значительно лучше его знает капитан Петров. Но все же… Характером Якунин крутоват. Самолюбив. Ревнив к успехам других. Своему делу предан с подлинной творческой страстью. В его показаниях не было и тени опасений за себя: он вполне убедительно доказывает, что не мог допустить ошибки. Между прочим, после беседы с Якуниным я разговаривал еще с инженером Зубенко. От этой беседы у меня до сих пор неприятный осадок.
— Вы подозреваете в чем-то Зубенко?
— Нет, в честности этого инженера у меня сомнений нет. Но уже с первой минуты я почувствовал, что Зубенко чего-то не договаривает, почему-то кривит душой…
— Мог ли иметь доступ к чертежам кто-то другой, кроме Зубенко, еще до того, как литейному цеху было дано задание на отлив камеры сгорания?
— Возможно. Однако Зубенко об этом не говорит!
— А если он не знает?
— Если и не знает, то, надеюсь, догадывается. Во время допроса он заявил мне, что должен подумать. Обещал подумать и сказать.
— Подождем. Он сам должен прийти?
Майор взглянул на часы:
— Да, обещал еще с утра явиться.
— Хорошо, майор, я сам побеседую с инженером Зубенко. Но меня не оставляет мысль о Гале Спасовой. Нужно еще искать… Возьмите в помощь себе несколько сотрудников уголовного розыска и снова осмотрите дом, усадьбу и все окрестности. Постарайтесь искать незаметно, чтобы не привлекать внимания посторонних. Да, еще одна подробность: монашка Евфросиния сказала вам, что к проповеднику приходила какая-то «культурная дамочка». Эта дамочка ушла с Даниилом? Ищите ее, она нужна не менее самого «святого».
Примерно через час после того, как майор ушел, полковнику доложили, что в управлении находится инженер Зубенко.
— Просите ко мне, — велел Алексей Петрович, откладывая в сторону акт технической экспертизы, который он перечитывал, наверное, в десятый раз, все больше удивляясь наглости и примитивности внесенной поправки. Действительно, поправка в расчетах камеры сгорания была топорной работой, но ведь нередко остается незамеченной ошибка не в специфических тонкостях, а именно в чем-то общепонятном и простом. В данном случае налицо был грубый недосмотр. Но кто же из работников конструкторского отдела мог бы допустить мысль, что среди них найдется человек, который захочет и сможет внести в безупречно точные расчеты авторов такое преднамеренное искажение?
Сутулый, небритый, несколько сумрачный человек вошел в кабинет и, приблизившись к столу полковника, назвал свою фамилию.
— Садитесь, товарищ Зубенко, — пригласил полковник, быстро, по привычке, фиксируя взглядом все примечательное в лице посетителя.
У инженера был усталый вид, бледное лицо его осунулось, утомленные бессонницей глаза часто мигали, пальцы нервно застегивали и расстегивали пиджак.
— Вы хотите еще что-то сообщить нам? Я знаю о вашей беседе с майором и охотно выслушаю вас.
Зубенко заерзал на стуле, вздохнул и сказал решительно:
— Я обещал майору поразмыслить. Правда, еще тогда у меня были кое-какие подозрения. Но я опасался возвести на человека напраслину, да еще на человека, который… — Он немного замялся, подбирая нужные слова, но махнул рукой и сказал решительно: — Который мне был симпатичен…
— Речь идет о женщине? — спросил Павленко.
— Да… Но я никогда не мог бы подумать, что она…
— Понятно.
— Все же дело, которому мы служим, важнее личных чувств. Истина, конечно, простая, но если она коснется тебя самого… Эх, знаете, товарищ полковник, — сложная, болезненная это штука!
— Я это отлично понимаю, товарищ Зубенко: не думайте, что чекист грубеет на работе в силу ее специфики. Нет! Когда окунешься в самую гущу жизни, яснее видны ее темные и светлые стороны, и тогда легче понять чужие страдания, заблуждения, горе.
Впервые за время их короткой встречи Зубенко взглянул полковнику в глаза.
— Спасибо… Хорошие слова сказали вы. Собственно, если бы оно было иначе, я, пожалуй, и не пришел бы… Вызвали бы, конечно, однако сам не явился бы… Ну, вот… Теперь, когда подделка размеров обнаружилась, я много думал: кто же мог это сделать? И пришел к выводу: это могла сделать Елена Вакуленко.
— Вакуленко?
