Теперь они вдвоем проходят по одному делу. Многоэпизодному делу о мошенничестве. Из-за количества потерпевших и суммы украденного им, скорее всего, светит реальный приговор. Хотя аферистов обычно наказывают не слишком строго, Полине будет гарантировано несколько лет отсидки, чтобы забыть своего психолога, сделать на него приворот или отворот, как ей захочется. Психолог же сможет заняться анализом собранных данных и изложить свои выводы в черновиках докторской диссертации. С пользой проведет время в камере…
Ну а для меня главное – это возращение рубинов. Колье обнаружили в квартире Сусликова, что стало лишним доказательством, что парочка действовала заодно.
Кстати, Татьяна Злотникова отказалась признавать себя потерпевшей по этому делу. Она не горела желанием вновь обрести свой перстень. Таня по культурному обмену уехала в Стратфорд – на родину Шекспира – и о своих неприятностях старалась не вспоминать. Если ее и интересовало прошлое, то далекое. Когда почти каждый писатель был великим и почти каждая любовь настоящей. Думаю, в тиши стратфордских библиотек она найдет человека с родственными интересами. Англичане, кажется, блесток не любят. Это вам не французы. Они ценят содержание, а не форму, начинку, а не фантик, разговор, а не болтовню. Так что у Татьяны и этого человека есть все шансы жить долго и счастливо и делать открытия в архивах в один день…
Я же, наоборот, живу настоящим и предпочитаю помнить. Конечно, мне досталось. Нахлебалась я в прямом и в переносном смысле. Несколько недель я ощущала себя то неудачницей, то идиоткой. Этот психолог со своими экспериментами чуть не сделал из меня психа. Но трудности закаляют. Без угрозы нападения слабеет защита. Так что будем считать это учебной тревогой.
Главное – меня больше не подозревают в пьянстве и стремлении купаться в неположенных местах. Даже Петровская на какое-то время притихла, не делает мне замечания, не хвастается своими походами в театр с Юрой. Потому что все свое свободное время он проводит со мной.
К сожалению, у него этого времени не так уж много. Министр не дремлет. Вот и сегодня мой жених работал допоздна, а я отправилась в спортзал.
Вообще-то, летом меня туда не слишком тянет. Жарко и без беготни на месте и поднятия тяжестей. Меня тянет на берег какого-нибудь водохранилища в сосновом бору. Валяться на песочке, плавать, а не тонуть или играть в пляжный волейбол. Но чтобы без стеснения раздеться на берегу, надо немножко поработать над собой.
Так что я снова оказалась в том же спортзале – недалеко от моего дома. И как вы думаете, кого я там увидела на беговой дорожке? Ларису Тимофееву собственной персоной.
Живую и здоровую. Без следов от веревки на запястье, признаков истощения и других особых примет невольников. Значит, все-таки ее никто не похищал…
– Привет! – поздоровалась я. – Как здоровье мамы?
– Мамы? – удивилась она, выключая тренажер.
Может, и не похищал, но на сиделку при заболевшей маме она тоже не похожа.
– Лар, ты мне объяснишь наконец, что у вас с Артемом происходит? – потребовала я. – Куда ты пропала? И почему он сначала умер, а потом воскрес?
Я ожидала, что она еще больше удивится. Переспросит, не поверит, когда я расскажу, что видела ее мужа лежащим на диване с ножом в груди. Посоветует обратиться к психиатру.
Но она посоветовала мне сесть и сказала:
– Я все тебе расскажу. Но ты лучше сядь, а то упадешь.
«В апреле 1920 года пришла бумажка из волостного управления с приказом о немедленном выселении нас из Таптыкова. Приезжаю в губернаторский дом. И в кабинете, где несколько лет тому назад принимал мой первый муж, восседает ужасный на вид свирепый комиссар… Но мне, как родственнице Толстого, выдали охранную грамоту. Я была назначена заведующей музеем и заведующей детским домом в Таптыкове. Наша с Андреем дочка Машенька была зачислена воспитанницей…
Так организовалась наша первая попытка трудовой жизни при советской власти».
