У лежащего на столе тела отсутствовали документы, правый рукав и верхняя половина головы. Сигизмунд зачем-то потянулся к трупу и ткнул пальцем в его доверчиво раскрытую ладонь с багровыми точками — следами от игольного замка. За последний год ему уже трижды приходилось видеть такие пятнышки: мода на «Охранные ручки для дорожных саквояжей» от братьев Горовиц и К обуяла половину Европы. Стоило не с той стороны ухватиться за чужую поклажу, потайные иглы выскакивали наружу и клеймили незадачливого вора. Правда, в половине случаев страдали сами хозяева новомодных ручек, забывшие об их коварной особенности.
Однако в комнате не было самого саквояжа, и это волновало сыщика гораздо больше, чем отсутствие любой части тела у покойного.
— …Наверняка он! Умный больно, и имя того, нерусское!
— Что? — Сигизмунд отступил от стола, рассеянно потер вспотевший лоб. Запоздало изобразил на лице брезгливый ужас. Здесь, в глуши, он старательно изображал наивного путешественника — такой должен пугаться при неожиданной встрече с трупами. В отличие от сыщика, которого, в силу богатого опыта, не смущают объекты, распрощавшиеся с жизнью. Обычно те, что крепко цепляются за нее, гораздо опаснее.
— Бенедикт, говорю! Точно он руку приложил!
— Какой Бенедикт?
— Да китаец наш! — хозяин постоялого вагона, стоя на четвереньках рядом с криво торчащей лежанкой, обвинительно бубнил и шарил под ней в пыльной темноте. — Чаем торгует. Из леса натащит дряни, простигосподи, насушит и травит честных людей, только отплевываться успевай. Ишь, куда закатилась, а?
Он разогнулся и победно взмахнул окровавленным кумполом покойного Казимира. Если быть точнее — банковского клерка Казимира Шостака, месяц назад внезапно отошедшего от дел и уехавшего в глушь. Жене его хватило ума — а, главное, денег — нанять хорошего сыщика. По ходу расследования тот возымел личный интерес к делу, прознав о том, что Казимир отправился в места, далекие от цивилизации, не с пустыми руками…
На пол шмякнулся глаз.
— Больше некому. Ишь, как ровно обрезал! Небось катаной своей.
Китаец, значит. По прозванию Бенедикт. Сигизмунд почувствовал неодолимое желание выбраться наружу, сесть на лавочку — хотя нагретые солнцем ступени тоже сгодятся — и обдумать возникшую проблему. В комнате больше делать нечего. Убийца, кем бы он ни был, утащил с собой саквояж, и грядущая неминуемая смерть вора занимала все мысли Сигизмунда.
Кроме одной.
— С Бенедиктом я разберусь, — он мило улыбнулся хозяину. — А не будет ли у вас кофе?
— Кофе? Да хоть два стакана!
«Наглеть так наглеть», — решил Сигизмунд.
— Три, если можно. И покурить.
Он присел на нижнюю ступеньку, — теплую, отполированную до блеска, пахнувшую дымом и сосновой смолой, — тщательно набил трубку вишневым табаком и огляделся по сторонам, щурясь от закатного солнца и мошкары. Раньше, наверное, здесь был деревенский полустанок из тех, где паровозы с пассажирскими вагонами останавливались на минуту-две, а грузовые прибегали раз в месяц — за длинными душистыми бревнами. Вдали горбились останки лесопилки, над ней шумели, будто посмеиваясь, высоченные сосны. Тропинки здесь были мягкие, усыпанные стружкой и щепками, так что нога ступала упруго, будто по толстому ковру.
Потом узкоколейка обезлюдела, старики перемерли, молодые разъехались по крупным городам — поближе к паромобилям, модным изобретениям Теслы и аэропричалам, вокруг которых внушительно раскачивались громадные «цеппелины». Покатаешься разок на таком, и паровоз потом видеть не захочешь! А если и захочешь, то в ущерб светской жизни и личным увлечениям — дамы нынче стали привередливы. На железной дороге, мол, дым и копоть, грязь и «старье-старье! Какой прогрессивный человек захочет дышать гарью, чтобы добраться из пункту А в пункт Б?» Так и говорили, «пункту», поправляя на изящных носиках проволочные оправы с цветными стеклами. Продаются в любой аптеке без рецепта, «со сменным набором линз из горного хрусталя, раухтопаза и хризолита — вдвойне выгодно!».
Сигизмунд усмехнулся. Тут уж точно таких фиф в очочках не встретишь. Ему и самому было несколько неуютно — будто выгрузился с палубы парохода в Бостоне, и вместо расторопных носильщиков повстречал толпу раскрашенных индейцев. Словно бы веком ошибся. Бывшую станцию в укромной альпийской долине облюбовали старостимы. Те самые, что грудью ложатся на рельсы, не давая их демонтировать. Романтики паровозного дыма, уверенные, что путь прогресса лежит не в сторону облаков и капризной искры, а прокладывать его стоит по шпалам. Они устраивали заговоры, взрывали цеха по переработке металла, не давали списывать в утиль старые локомотивы. Сигизмунд понимал их ностальгию, но не разделял взгляда на уместность подрывной деятельности и воровства.
