— Майор Фонтэн говорит: «Дантес!..» Читали Дюма, а? «Граф Монте-Кристо»? Эдмона Дантеса помните? Тоже марселец, между прочим! Пустяк, а приятно… Так о чем я? Да! «Дантес! — говорит майор Фонтэн. — Ты ведь всех в округе знаешь, верно? Нашему британскому гостю нужен самый лучший доктор, а его аэроплану — и как вам только не страшно по небу-то, а? Я бы ни в жисть! — а его аэроплану — самый лучший техник. И быстро». «Будет исполнено, мой майор! — отвечаю я. — Уже бегу, мой майор. Доктор для человека, доктор для «птички»».
Англичанин вновь изображает вежливую улыбку, мысленно проклиная себя за знание французского языка и с тоской разглядывая очередную пальму. Увы, пальма точно такая же, как и все прочие, встретившиеся им по дороге. А было их немало. Толстая или тонкая, высокая или низкая — вот и вся палитра различий. Британец к этому моменту вряд ли может сказать определенно, что осточертело ему больше — эти пальмы или сержант Дантес. Пальмы, по крайней мере, не разговаривают.
— «Быстро», — говорит майор Фонтэн, — и я начинаю думать. А потом хлопаю себя по лбу — вот так, будто комара давлю — и говорю что, а? Не знаете? Ну а ты, Сугейб? Помнишь, что я тогда сказал?
Солдат, даже не поворачивая головы, пожимает плечами, что можно понять и как утверждение, и как отрицание. Впрочем, сержанту, кажется, его ответ совершенно неважен.
— Вот именно! «Сугейб! — говорю. — Я — гений. Нам нужно два первоклассных доктора сразу, и нужно быстро. Ничего себе задачка, а? Но я ее решил. Так что запрягай,
— Шотландец, — не выдерживает пилот. И, видя явную растерянность на лице сержанта, с недостойным джентльмена злорадством уточняет: — Судя по имени, стопроцентный «scoit»[75].
— Э-э?
— Одно из самых страшных оскорблений в устах моего отца. Так у нас называют людей, говорящих по-английски с шотландским акцентом.
Дантес, почесав за ухом, начинает было про «Англия, Шотландия, какая разница-то, а?», но мстительный британец тем же тоном произносит: «В самом деле? Очень может быть. Я слышал, что и Франция ничем не отличается от Фландрии…» — и до конца пути наслаждается тишиной да сердитым сопением обиженного сержанта. Откидывается на сиденье, прикрыв глаза, и оказывается совершенно не готов к тому, что увидит.
Покрытая пятнами масла и ржавчины рабочая одежда. Несомненно, мужская, но подогнана под гибкую фигурку так, чтобы не сковывать движений и одновременно не давать слишком уж разгуляться откровенным взглядам посторонних, случись таковые поблизости.
Тяжелый гаечный ключ, небрежно сжимаемый в левой руке. Длинные пальцы с чернотой, намертво въевшейся в поры кожи и под коротко обрезанные ногти. Наверняка при взгляде на них презрительно сморщила бы носик не одна лондонская модница. Впрочем, это — а также многочисленные царапины и даже пара синяков — не столь уж заметно благодаря великолепному оттенку кожи — темно-золотистому, медовому, теплому.
Прекрасной формы нос, по-европейски тонкий, с узкими крыльями, так не похожий на те широкие и приплюснутые, которыми обычно отличается большинство негроидов. Губы, при взгляде на которые приходит на ум лишь одно определение — «сочные».
Слегка вьющиеся волосы туго зачесаны назад и забраны в «конский хвост». Высокий лоб охватывает кожаная ленточка с очками-«консервами», защищающими глаза при работе с металлом. А эти глаза — огромные, влажные, с длинными пушистыми ресницами и чуть приподнятыми уголками, отчего их взгляд немного лукав и насмешлив, — стоит не просто защищать. «За благосклонность таких глаз мужчины испокон веков убивали и умирали», — думает ошарашенный пилот.
На вид незнакомке вряд ли больше, чем ему, то есть немногим за двадцать. Она дочь того самого мсье Кэмпбела, который «дважды доктор», поскольку действительно профессор медицины и по совместительству — механик, способный творить настоящие чудеса. И этот чудотворец, увы, позавчера уехал в Америку. Когда вернется? О, вряд ли раньше, чем к Рождеству, но это не беда. Мы что-нибудь придумаем и без него, правда?
— Обязательно… — китайским болванчиком кивает молодой человек, при помощи Сугейба с трудом выбираясь из повозки. Словно в тумане он слышит, как сержант представляет его хозяйке: «…летчик… поломался… британец, правда, и шотландцев, должен заметить, не любит…» — экая ты, оказывается, скотина, сержант Дантес!
