— Ну что же, Дейл, — сказал Маркс. — Еще не все в вашем рассказе мне понятно, и отнюдь не все понравилось. Но раз уж вы здесь, то у нас с Фридрихом есть два выхода. Либо отдать вас на расправу суду и тем запятнать себя в глазах мирового революционного движения. Либо оставить здесь. Но тогда мы становимся сообщниками. А значит, уже сообща нужно доказывать вашу невиновность. Этим мы и займемся.
— А я? Что мне делать?
— Мы вас спрячем в одной надежной комнате. Но прежде еще несколько вопросов. Первый. Как относился Тиббот к вашей компании? Может, с кем-то дружил больше?
— Нет. Пожалуй, нет. Со всеми ровно. Он очень сильный и симпатичный. И жаль, что так с ним вышло. Ну, может быть, чуть чаще общался с Гарри, но не настолько, чтобы сказать, что дружил.
— Хорошо. Второй вопрос. Во внешности Джесси, в ее одежде, в поведении были какие-то детали, которые показались бы вам необычными, вызвали удивление?
— Какие детали! Она вся удивительная. Волосы, платье, лицо, руки… Да вот руки… На правой руке у нее были такие забавные кольца. На указательном пальце — золотое, на среднем — серебряное, а на безымянном — какого-то странного тусклого металла. Первые два кольца, красивые, витые, тонкой работы — а последнее грубое, совсем простое.
— Ага, интересно. Очень интересно! — воскликнул Маркс. — И последний вопрос. Гарри и Лоу, судя по фамилиям англичане. Как у них складывалось общение с ирландцами: мистером и мисс Кэйси, Тибботом. Тут были какие-то национальные предрассудки?
Лицо у гостя передернулось. Чувствовалось, что вопрос чрезвычайно неприятен для него. Однако он не мог на него не ответить.
— Как сказать… Нормальное было общение. Много смеялись, шутили. Говорили о разном. Но, как это бывает в Лондоне…
— Да-да-да…
— Понимаете, они вроде и не оскорбляли. Но иногда шутили довольно обидно. Оба, но особенно, Лоуренс. То есть, он не говорил впрямую, что ирландцы — деревенщина-пэдди, мик-придурки. Но так все время — на грани говорил. Получалось, что если обидишься, то вроде тем и подтвердишь, что ты тупая деревенщина: не понимаешь тонкого английского юмора. А смолчишь — вроде как, с этой шуткой соглашаешься. Неприятно. Но при старших, в смысле, при Патрике таких шуток у него никогда не было[95].
— Что ж, мистер Рухтра, мы многое поняли. И сейчас поедем на место, чтобы узнать то, что еще неясно. А вас попросим проехать в ту комнату, о которой я уже говорил.
— Проехать? Это далеко? Может, пройти…
— Нет-нет, именно проехать. Не обессудьте.
Маркс нажал рычаг, едва заметный, поскольку примыкал к столу. Пол под Дейлом, что сидел на стуле, пружинисто ушел вниз. И через мгновение этот квадрат пола вместе со стулом и гостем мягко приземлился где-то в подвале. А его место занял другой такой же квадрат паркета, выдвинутый специальным механизмом.
— Что ж, — сказал Энгельс. — С новосельем. Заодно и работу всей конструкции проверили… Что будем делать — поедем на место пожаров? Или нет… ты в последнее время что-то начал лениться в таких случаях.
— О, нет, милый Фри, только не в этом деле. Тут очень интересно. И, думаю, развязка будет яркой. Ты-то как полагаешь?
— Совершенно с тобой согласен… Однако собирайся. По дороге поговорим…
Через полчаса Карл и Фридрих были на Чизуик-Молл, напротив островка Чизуик-Эйот. Унылое пожарище, обуглившиеся головешки. Люди обходили дом Лоуренса стороной. Вероятно, тут все знали о его страшной кончине и не хотели соприкасаться с памятью о ней. Впрочем, на двух джентльменов в цилиндрах, бродящих вокруг золы, никто особого внимания не обращал: пусть копаются в обгоревшем мусоре, кому нужно по работе.
Маркс и Энгельс обошли все пожарище. Перетряхнули, очищая от золы и пепла, множество предметов. Но вот остановились на том месте, где когда-то располагалась гостиная.
— Ну, что, Фри, тебя ничего здесь не удивляет.
— Особо нет. Возможно, только эти весы. Их место на кухне, а не в гостиной. Но с другой стороны, мало ли что может быть в комнате молодого холостого мужчины. Мало ли что и для кого он мог тут развешивать.
— Да-да-да, — задумчиво прогундосил Карл. — А посмотри, как странно обгорела чаша весов, просто цвет изменила.
— Так ведь пожар. Мало ли что могло упасть на нее сверху и расплавиться.
— Да. А вот, смотри, на другой чаше даже гирька сохранилась.
— Действительно. Ну и что?
— Маркировка обгорела. Но если попробовать на вес, то это… Как думаешь, что за гиря?
Фридрих несколько раз подбросил гирьку на руке.
— Что тут думать? Фунт веса — самая распространенная гиря в Лондоне, да и во всем мире. Какая разница?
— Огромная. Я убедился в своих подозрениях. И, кажется, уже все знаю. А ты?
— И я все знаю.
Маркс уставился на друга с некоторой обидой:
— Как ты можешь все знать, если ничего не понимаешь с гирей?
— Зато я понимаю в другом, в чем ты, Мавр, не разбираешься.
— Допустим. И что мы должны сейчас делать?
— Понаблюдать за строениями семейства Кэйси на Чизуик-Эйот.
— Правильно. Доставай свою подзорку, мне нужно посмотреть, что там на острове.
— На островке.
— Да какая разница?
— Огромная.
— Фрицци, не пересмешничай, давай скорее трубу.
