Теперь, когда гости почти разошлись, эти двое — Феликс с Гречаевым — стояли у окна, говорили между собой негромко и иногда посматривали на улицу. Там, было видно, уже обливались огненно-оранжевым верхушки домов.
Гречаев, мужчина лет, наверно, тридцати помешивал ложкой чай, осторожно, стараясь не пролить на синюю скатерть, которой был накрыт маленький столик. Бархатистая, глубокого синего цвета, с поблёскивающими то здесь, то там маленькими звёздочками — она казалась почти волшебной. Ей бы реять флагом, а не устилать здесь столик. Но так уж, видно, повезло.
Феликс, притихший после долгого насыщенного вечера, стоял, прислонясь к стене, и задумчиво чиркал зажигалкой. Раз за разом из неё извлекался маленький хрупкий огонёк.
— А чего Уля сегодня не появился?
— Уля? Ты знаешь, у него был какой-то любопытный план… — откликнулся Гречаев. — Он в прошлый раз тут нам рассказывал немного. Но этот план, как я понял, требует его присутствия в другом месте.
— Да? — оживился Феликс. — И что за план?
— Мм, видишь ли… Он взял с нас слово, что за пределами тогдашней нашей компании никто этого не узнает.
— Даже я?
— Думаю, да, — виновато произнёс Гречаев.
Феликс нахмурился:
— Что за дела? — фыркнул он. — Мы с ним друзья в конце концов.
— Ну, понимаешь, у него могли быть свои причины… Он и нам-то на самом деле очень мало что сказал.
— Да уж конечно, были. Разумеется, были.
Поджав губы, Феликс замолчал и только включал и гасил зажигалку. Было видно, что его это сильно задело.
— Что инсайдер? — вполголоса, как бы между прочим, осведомился Гречаев.
Феликс покачал головой:
— Глухо.
— Нет новостей или нет возможности?
— Нет времени, я думаю.
Гречаев кивнул, отпил аккуратно немного чая.
— Это плохо.
— Да. Плохо, — согласился Феликс.
Лаванда не поняла, о чём они, да и вообще давно уже перестала понимать их разговор. Он был очень странным, переполненным неизвестными ей именами и неясными словечками, хотя оба участника, без сомнений, прекрасно друг друга понимали. Она уже хотела было подняться и уйти куда-нибудь в другую комнату — вдруг там найдётся что-то поинтереснее, — но тут внезапно Гречаев повернулся к ней:
— Кстати, Лаванда… правильно я помню ваше имя? — да, Лаванда, так ли я всё понял: что вы можете воспользоваться мелом, но, так сказать, не горите желанием это делать?
— Так, — кивнула она хмуро.
— Но почему? Я вас не разубеждаю, — добавил он с предупреждающей мягкой улыбкой. — Просто интересуюсь, какие мотивы вами в этом движут.
Лаванда поискала более точную формулировку, но ничего помимо того, что она уже сказала, не придумалось:
— Я не хочу никого убивать, — повторила она.
— Даже если это очень плохой человек? — поинтересовался Гречаев. — Если он несёт много зла и горя? Я сейчас чисто теоретически, — он снова предупреждающе улыбнулся.
Лаванда замялась и опустила взгляд:
— Мы же никогда не знаем точно, кто их несёт. Все несут в какой-то степени.
— Вы, несомненно, правы… только кто-то больше, кто-то меньше, — поддакнул Гречаев.
— Но где оно, это «больше»? Насколько должно быть больше, чтоб обвинить вообще во всём?
Лаванда вскинула взгляд на собеседника в тайной надежде, что у него есть ответ, но тот только смотрел внимательно и молчал.
— Я думала о Нонине, — она снова опустила глаза, — и обо всём этом. И когда я пытаюсь думать о ней, о том, что она делает и зачем она делает это… Я натыкаюсь каждый раз на то, что она всего лишь человек. Не дьявол, попавший на землю, не исчадие зла… А просто человек. Со своими слабостями, со своими симпатиями и антипатиями, со своими страхами, мечтами… И когда я вижу это, мне становится странно.
Она примолкла, без возможности пока объяснить.
— Отчего странно? — мягко подтолкнул Гречаев.
— Странно, что этот человек должен отвечать за всё. Будто он сродни богам. И не имеет права ни на какую ошибку.
Феликс презрительно фыркнул и чаще защёлкал зажигалкой:
— Нонине — вся сплошная ошибка.
— Феликс… — Гречаев воздел руку, как бы призывая того помолчать. Он по-прежнему с вниманием глядел на Лаванду.
(Феликс с недовольным видом сложил руки на груди и упрямо уставился за окно).
— Иногда мне кажется, — продолжала Лаванда, — что я почти понимаю, как это — быть ею… Чувствовать, как она чувствует, видеть так, как она видит. Всё это недолго — секунды на две — а потом исчезает, и я ничего не могу вспомнить.
— И каким образом вы понимаете?
— Я… как будто оказываюсь на её месте, — она помолчала, затем кивнула с некоторой уверенностью. — Да, примерно так. Но это всегда быстро заканчивается.
— Угу, — понятливо откликнулся Гречаев. — А не могли бы вы, скажем так, воспользоваться сейчас этой возможностью и, если это не секрет, рассказать нам, что получится?
Лаванда удивилась — никто ещё не принимал всерьёз подобные её признания — и одновременно смутилась:
— Но у меня никогда не получалось по собственному желанию… Только когда само. Я, конечно, могу попробовать, но не думаю, что что-то из этого выйдет.
— И всё-таки? — настойчиво произнёс Гречаев.
