«Я человек не совсем реальный»[583]. Это заявление Бенжамена Констана в значительной мере применимо к опыту романтиков вообще. Но Кьеркегор удерживает представление об истинном «я», которое молча выжидает, сохраняясь и при нехватке реальности. Говоря об «эксцентричных предпосылках» своей жизни, он дает понять, что существует некий центр, от которого он удалился, но упорным трудом может достичь его вновь. «Моя нынешняя жизнь – словно скверная контрафактная перепечатка оригинального издания: моего истинного “я”»[584]. А это фактически означает, что истинная жизнь отсутствует: «Странное и часто ощущаемое мною беспокойство: что жизнь, которую я веду, не моя собственная, а точь-в-точь совпадающая с чьей-то чужой, а я не могу этому помешать; и каждый раз я замечал это лишь тогда, когда она была до какой-то степени уже прожита»[585]. Или еще: «Я двойник всех человеческих безрассудств»[586].
Жить подобно тени, заключенным в скобки, чужим двойником – такова мука человека, оставившего свое истинное «я» или же оставленного им. Но только при этом следует предполагать, что истинное «я» существует, что еще до контрафактных перепечаток имелось оригинальное издание. Что какое-то лицо, имя, сущность от века являются нашими. Мы вольны ошибочно их опознавать. Тогда наша жизнь обессмысливается вплоть до полной призрачности. Мы становимся лишь анаграммой своего имени. Его буквы перепутались, нужно составить его заново. Чтобы утвердить это истинное имя, чтобы сообщить ему существование, нужно признать вмешательство некоего трансцендентного Голоса. Обычно мы говорим «я зовусь…» Это годится в повседневных отношениях, где вольно обращается ложь. Напротив того, мое истинное имя – то, которым зовет меня Бог. С точки зрения религии человека именует Бог. Для духовного призвания необходимо имя, которым можно было бы называть индивида. Так был назван по имени Авраам. Этот зов должен быть однозначным: есть только одно истинное «я» и одно истинное имя, истинные по праву первородства. Ложные формы жизни могут его замаскировать, отдалить, но не уничтожить. В этом смысле можно говорить о подспудном эссенциализме экзистенциальной мысли Кьеркегора. Зов и отклик, призвание и ответственность предполагают имя, зиждущееся в вечности. Обрести свое истинное имя – не менее трудная задача, чем обрести вечность; это одна и та же задача.
В таком случае авторские псевдонимы могут символизировать дистанцию, отделяющую нас от подлинного имени, которое мы стремимся принять и вне которого мы пока живем изгнанниками. На первом уровне, на эстетической стадии, псевдонимы означали бегство и отказ от случайного имени, нежелание быть у него в плену; на втором же уровне, на этической стадии, они выражают собой чувство, что мы еще не по праву живем в себе и находимся вдали от цели, силясь собрать и вобрать в себя подлинное имя. «Человек эстетики, – пишет Кьеркегор, – держится вдали от существования благодаря тончайшей уловке: мысли»[587]. Переход от эстетики к этике совершается не столько обращением в моральную ортодоксию, сколько постепенным приближением к личностной ортонимии. Осуществить себя, овладеть собой как задачей – таковы некоторые из формул Асессора в «Или… или…»:
Тот, кто выбирает себя этически, обладает собой как задачей, а не как возможностью… Этический индивид познает себя, но это познание – не простое созерцание, так как иначе индивид определялся бы по своей необходимости; это размышление о себе, которое само по себе есть действие, и поэтому я выбрал выражение «выбирать себя», а не «познавать себя»… Познаваемая индивидом «Самость» – это одновременно и истинная, и идеальная «Самость», которой индивид обладает вне себя самого как образом, образцом для самовоспитания и одновременно – внутри себя, поскольку это он сам[588].
