Я незаметно ушел в темную комнату, расстелил прохладную чистую постель, слегка поежившись, лег. А они еще долго клубились на террасе — стекла дребезжали от их голосов! О чем можно так горячо спорить всю ночь? Я бы собственный смертный приговор не стал оспаривать с таким напором и с такой безапелляционностью, — но именно поэтому, наверно, я так мало и преуспел!
Потом вроде я заснул, потом с неудовольствием проснулся оттого, что надо было выйти.
Ярко освещенная терраса со столом, заваленным объедками и окурками, была пуста — только в углу сидел осоловевший шеф, что-то бормоча. Лидия Петровна кокетливо крутила пальчиком колесико на его часах.
На воздухе был настоящий мороз. Струя, гулко ударяя по лопухам, дымилась. Когда я торопливо шел назад, я вдруг увидел Генку Козлачева, ползущего по белой от инея траве.
— Слышишь, нет? — увидев меня, Генка поднял руку.
Издалека донеслось чуть слышное тарахтенье.
— С «кошкой» плавают — сетку ищут! Тимофеевна всех завела! — сказал он.
— А ты чего не спишь? — плачущим (от зевка) голосом спросил я.
— Да пружина упрыгнула куда-то — не могу найти!
Я пару раз шаркнул ногой по траве и, исполнив свой моральный долг, побежал наверх.
— Свет на террасе не гаси! — не поднимая головы, крикнул Генка.
Потом, под утро уже, в комнате появились шеф и Чачаткин, сдавленно хихикая, не зажигая света и поэтому, естественно, все опрокидывая, они пробирались к своим кроватям. Уж лучше бы свет зажгли, чем все ронять!
Я вскочил, оделся и вышел на холод.
Генка, найдя, видимо, пружину, свинчивал насос.
— Воды хочешь? — крикнул он, увидев меня.
Я открыл со скрипом ворота и пошел в лес. Хрустя мертвыми ветками, я забрался в чащобу, потом сел на какой-то валун. Сердце почему-то колотилось на весь лес.
«Да-а, — подумал я, — а я еще смеялся над ними. А сколько страсти, оказывается, в каждом из них!»
Я сидел на валуне неподвижно. Потом, вздрогнув, стал разглядывать темневший невдалеке силуэт. Пень? Или какой-то зверь? Потом вдруг оттуда донеслось сухое гулкое шарканье, налился красным светом огонек папиросы.
Вместе с рассветом пришел тихий моросящий дождь. Я стал приглядываться к человеку — он не сидел, а торчал из земли по пояс! Потом он вдруг оттолкнулся руками, подкатился на роликовой тележке ко мне.
— А я все гляжу: человек, что ли, или камень такой? — глядя на меня снизу, заговорил он. — Ну — Господи благослови! — отжавшись на руках, он развернулся и покатил вдоль ярко-желтой песчаной канавы.
Во всех казенных помещениях, где отрешаешься от себя и переходишь в другое состояние, обстановка неуютная и тоскливая, — почему же, спрашивается, здесь, в приемной больницы номер сто три, должно быть как-то по-другому? Чего ты, собственно, ждал? Все как всегда. Тусклые зарешеченные лампы под сводами, старый кафельный пол, осевший в сторону зарешеченного окна, белые топчаны, застеленные клеенкой. За окном, ясное дело, еще темно, — а чего ты ждал? — раннее утро ноября, — чего ты ждал?
Или, может быть, вместо больничной пижамы надеялся получить соболий халат? Хватит сходить с ума — переодевайся и иди.
— Ну кто там в первую хирургию? — нетерпеливо произносит невыспавшаяся, хмурая сестра. — Ты, что ли? Давай шевелись! — с фамильярной грубоватостью, присущей всем медработникам, произносит она.
Все правильно. А ты чего ждал? Невольниц гарема?
Широкий, с таким же скошенным кафельным полом, коридор, освещенный синими мертвенными лампами, потом — темная крутая лестница.
На холодной тесной площадке стоят уже больные в очереди к автомату — надо сообщить близким, как пережили они ночь.
Конечно, в более удобном месте автомат поставить было нельзя! — с привычным уже раздражением думаю я.
Вдоль очереди больных, спускающейся по лестнице, мы поднялись на второй этаж, в высокий коридор, с окном до пола в дальнем конце.
— Сюда тебе! — Сеструха, как я уже прочно ее назвал, показала стеклянную полудверь (бывшая дверь была разделена теперь пополам).
Я вошел в узкий, обмазанный серой масляной краской пенал, в котором запах лекарств настаивался уже, наверно, лет сто. Вдоль стен стояли шесть коек, в два ряда.
Да-а... Говорили мне умные люди, что надо любыми путями устраиваться в Академию — там хоть условия.
В отчаянии я присел на свободную среднюю койку. На койке в углу лежал неподвижный распластанный человек с серым пористым лицом. С высокой стойки от перевернутых банок к нему тянулись резиновые шланги.
На крайней койке у двери лежало какое-то тело, глухо и, как мне показалось, яростно завернувшееся в одеяло.
На койках в другом ряду все одеяла были откинуты — клиенты вышли.
Я посидел, уперевшись ладонями в холодную кроватную раму, потом, резко вытолкнувшись, вышел в коридор.
Я долго шаркал по величественному этому коридору к светящемуся высокому окну, запотевшему в верхней его части.
