— А что такое? — пробормотал я.
Сашка развел руками: я пас. И снова стал озабоченно набирать номер.
— Да? — Настя впилась в него взглядом. — А вы не хотите сказать, что у вас вчера двое рыбой отравились, один — насмерть?
— А я знаю, где у нас теперь... берут рыбу? — пробормотал Сашка. — Но она же не ест! — Он посмотрел на меня.
— Не ест?
— Нет. Абсолютно! — сказал Сашка.
— Дома вроде она ела... — проговорил я... Но точно ли?
— Исследование в основном проведено. Язва пока небольшая. Лечение назначено медикаментозное.
— ...В смысле?! — не понял я.
— В смысле, — вскипел Сашка, — если будет нормальное лекарство — я тебе записал, — давать его! Можно и дома... Если Настя настаивает.
Ей-то настаивать легко!
Только что вроде как-то устаканилось, какое-то настало равновесие — жена вроде при деле, мы тоже...
— Ты, я вижу, не понял! — напористо заговорила Настя. — Здесь невозможно! В палате у нее половина с температурой, форточка не открывается. Мать сказала мне, что ни одной ночи не спала!
— А где она? — спросил я.
— На обследовании. Сейчас явится, — проговорил Бурштейн и окончательно занялся телефоном.
Мы вышли. И вот в слепящем свете в конце длинного коридора, тая и временами исчезая в этом сиянии, с каким-то еще ледащим старичком под ручку появилась она. Из-за старичка она двигается так медленно или он из-за нее? Кто кого ведет? Наконец приблизились.
— О, Венечка! — обрадовалась она. — Вот, не знает, где ординаторская! — Она с улыбкой поглядела на старичка. — Сюда входите! — крикнула ему в ухо. Старичок обрадованно закивал.
— Настя говорит... надо отсюда уходить? — сказал я.
Она со вздохом поглядела на Настю, потом на меня... Ей бы только не принимать никаких решений!
Мы вошли в ординаторскую.
— Не знаю, — сказала она, глядя на Бурштейна. — Я как раз сейчас кишку глотала, с «телевизором». Заблевала два полотенца! — Она хихикнула. — Ты привези, слышишь? — строго сказала она Насте. Та кивнула, но с весьма непокорным видом: как же — им привезу! — Ну вот... — Она задумчиво уставилась на Бурштейна. — И когда рассмотрят эти... блевотные материалы... Будет видно, наверное?
Сашка нервно вскочил, выбежал. То ли в связи с ее последними словами, то ли без связи... То ли побежал узнавать результаты анализа, то ли вообще смылся от опостылевшей ему семейки! Однако через минуту вбежал обратно.
— Ну что? — Я уставился на него.
Сашка отчаянно, но и как-то лихо махнул рукой. Богатый жест. И понимать его можно по-всякому. Мол, еще целый век ждать этих анализов! Или: получены ваши анализы, ничего страшного! Или: что, в сущности, анализы! Все помрем! Понимай как знаешь!
— Так ты... отпускаешь ее? — Я все пытался, как честный семьянин, прижать Сашку в угол и добиться определенности. Но он в ответ лишь зевнул:
— Давай... Под твою ответственность!
— Конечно, под мою... Под чью же еще! — Я язвительно глянул на Настю.
— А ты что, вообще ничего не хочешь делать? — не менее язвительно сказала она.
Характер бойцовский, отцовский! Но бодаться с ней тяжело.
— Ладно. — Я глянул на Сашку. — Но... в случае чего... обратно можно?
— Ты меня уже утомил!
Я хотел было сказать, что это не я, а мое святое семейство утомило, — но не сказал.
— Ну, спасибо тебе... Вот.
— Убери свои вонючие деньги! — рявкнул Сашка.
Жена ушла собираться, а я стоял в коридоре и думал: откуда он узнал, что деньги вонючие? Или других сейчас нет?
Нервно расхаживая, прочитал табличку на кабинете зав. отделением: Р.Г. Фурдюк! Записал. Отнюдь не для писания жалобы — упаси Боже! Наоборот, для восторгов: какое звучание!
За столиком, у лампы, тихо разговаривали две медсестры. Говорила одна — другая, наоборот, плакала.
— Он любит тебя, Жень! Уж он-то знает, откуда у тебя седина!
Записал и это.
И вот в сияющем конце коридора появилась она, подошла — уже в сандаликах на тоненьких ножках, с тощеньким узелком.
— Ну все. Я готова! — подняла голову ко мне, улыбнулась.
Мы пошли медленно, под ручку... Я теперь как тот старичок. В конце коридора у выхода курили Настя с Бурштейном, что-то хмуро обсуждая.
Приблизились мы под ручку, веселые старички.
— Ладно... Заскочу завтра, — проворчал Сашка.
Мы медленно прошли мимо омоновца, вышли во двор — абсолютно голый, с грудами мусора возле баков.
— Ой, как хорошо-то! — счастливо зажмурилась она.
Однако, только мы дошли до больничной ограды, сжала мне запястье:
— ...Постой... Передохнем!
Мгновенно провалились щеки, глаза, испарина на лбу.
Я посмотрел на Настю. Та обиженно отвернулась.
— Ну а ты сама рада, что ушла? — обратился я к жене. Может быть, хоть какая-то определенность, в конце концов?!
— ...Не зна-а! — вздохнула она.
— Ты можешь решить хоть что-то, хотя бы про себя?! — гаркнул я.
Она задохнулась, выпяченная челюсть дрожала, выставленный вперед кулачок трясся.
— Если ты... будешь на меня орать!.. Я лягу вот тут и умру! Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда, может, пойдем? — Она выдавила улыбку.
— Он всегда недоволен! — бодро заговорила Настя. Жена тоже поглядывала с укором. Спелись! Кругом я виноват.
— Ну, пока, мамуля! — Настя чмокнула ее в бледную щечку, погрозила мне кулаком (шутливо, надеюсь?) и унеслась.
